Бабушке была отведена самая тёмная комната. Она сама её выбрала, находя, что там будет очень удобно стоять её комодам, и что всё равно почти всё время она будет проводить в общих комнатах, помогая по хозяйству и занимаясь с внучкой Сонечкой. Она бы охотно занималась и со старшим, Жоржем, но в гимназиях учат совсем не так, как в институтах сорок лет тому назад, да и то, что она знала, путалось в её голове.
— Кто испытал в жизни столько несчастий, тот легко может иметь голову не совсем свежей.
Так говорила Маргарита Дмитриевна, очевидно, имея в виду себя и свою жизнь. Но жизнь её не была так несчастна, как ей казалось. Конечно, к шестидесяти годам бабушка была уже вдовой, жила у замужней дочери в полутёмной комнате, всегда ища работы, но наполовину она всё это делала добровольно, и потом, это доставляло ей неисчерпаемый материал для жалоб, с которыми она адресовалась обыкновенно к своей ещё институтской подруге Лизаньке Монбижу.
Лизанька давно уже жила во вдовьем доме, была очень бедна и приходила от времени до времени к Кудрявцевым пообедать, провести вечер и даже переночевать в бабушкиной комнате. Эти визиты были настоящим праздником для Маргариты Дмитриевны. Сколько рассказов, воспоминаний и жалоб, особенно жалоб! Бабушка любила жаловаться и даже, представляя себе некоторые события или обстоятельства, несколько перекрашивала их в более мрачные и безнадёжные краски, чтобы иметь новый сладостный источник для жалоб. Было трогательно видеть двух институток, которым вместе было полтораста лет, но которые, как двадцатилетния девушки, секретничали и изливались, лёжа в тёмной бабушкиной каморке. Лизанька Монбижу была существо до такой степени доверчивое, что иногда даже сама просила знакомых: — Вы мне, пожалуйста, господа, не врите, потому что я всему поверю.
Притом она часто приходила в ужас и всё любила видеть в приятных и чувствительных тонах, так что более подходящую слушательницу для Маргариты Дмитриевны трудно было бы найти, потому что, преодолевая радостное недоверие Лизаньки, бабушка сама себя убеждала в реальности своих печальных фантазий. Монбижу знала все истории бабушки, но или забывала их, или её воображение после каждого раза вновь получало свою девственность, как Магометовы гурии, во всяком случае, внимание и впечатлительность её не зависели от свежести мрачных новостей.
Маргарита Дмитриевна со скорбным восторгом говорила, лёжа на плохенькой кровати:
— Вот уж больше полугода Михаил Николаевич без места ходит, поди, все сбережения прожил! Ещё я у них на шее сижу! Мне просто совестно Анюте в глаза смотреть.
— Ну что вы, Риточка! Вы же помогаете им по хозяйству, и они вас любят. Не объедите же вы их, в самом деле!
— Не говорите. Я сама знаю, каково им, и стараюсь, как могу; хотя не так я была воспитана, но жизнь не для всех может быть праздником.
