el_d

Красный центр Австралии заполняется пресной водой.
Озеро Кати-Танда блестит над затонувшей грядой –
бродячее сезонное озеро, возникающее, когда
на севере падает небо, на юге падает небо, переполняются реки – в пустыню идет вода.
Над километрами мелководья летит баклан молодой,
(ему будет легко прокормить семью и всех, кто придет за ним,
он видит, по руслам в конном строю ползет водяной дым)
и золотая рыба выкапывается из песка,
и сквозь стеклянную почву выстреливает стебель цветка.
Розовая – от железа, белая от соли, зеленая от тростника,
вода взбирается, лезет, растекается, широка,
всех подряд орошая, поднимая траву из любых прорех,
она такая большая, ее хватает на всех.
Смотри – пеликаны на волнах, как парусные суда,
до следующей засухи это будет всегда…
Там на самом дне – тугой огонь, представляешь, это любовь.
Единственное, от чего (как известно) бесполезна большая вода.

…и возопили к фараону, говоря: для чего ты так поступаешь с рабами твоими? соломы не дают рабам твоим, а кирпичи, говорят нам, делайте. 
 
Давно уж свалил сквозь море неизвестно какой народ,
а в кирпичах раз через раз соломы недостает,
потому что наступившая по результатам власть
за всей этой смутой забыла, что нужно солому класть.
 
Но при таких условиях в первый сезон штормов
(нарушена технология!) поплыли бы стены домов.
Да что там – от первого дождика… однако, за рядом ряд,
тысячелетья, как должное, стояли себе и стоят.
(Ну если не растащили – тогда, увы, не стоят.)
 
Потому что эти, которые теперь опять через море наискосок
тогда решили в своей консистории, простите, в консерватории: подмешиваем песок.
Держаться будет, проверку выдержит, на вид – хоть строй города,
а что у них там потом не выживет (и кто у них там потом не выживет) – уже не наша беда.
 
Чуть позже в небо всплывает Ра (неотъемлемый элемент):
и нильский ил, песок и жара в сумме дают цемент.
Соответственно те (неожиданно многие), что потом обдумывают житье,
получают сразу две технологии – с соломой и без нее.
                                          
А те, кто ушел на Синай из дома, заново строя свое жилье,
в сырец (исходно) клали солому – как же так, без нее?
А потом узнали, как без нее.
 
(Теперь поутру мои друзья на пяти языках говорят о том, что делать, если чужая довольно сложная вещь влетает в (цементный) дом.)

(то бишь, тричетвертипустыню) счастливо возвращена гребнехвостая мульгара. Естествнно, страшный хищник. И нет, это не мульгара такая маленькая, это добыча у нее такая большая.

Приезжая на Побережье –
желто-зелено-коричнево-красные квадраты полей,
пыльные оливы, апельсиновые рощи,
решетки для винограда на холмах,
алые фламинго на соленых озерах,
искристое, лазуритом крашеное небо,
винноцветное море,
розовый, желтый, синий, фиолетовый туф
(стены домов, и стены в полях, и обочины дорог,
а башни и акведуки по традиции – красные)…
приезжая сюда, помните:
первая виза дается только на неделю.

Площадь перед вокзалом выложена мозаикой,
простенькой, черно-белой.
Из грозового моря идет большая волна.
Или нет… в грозовое море уходит большая волна.
Не всматривайтесь –
прилив и отлив одинаково легко уносят.

– Это не политическое, это медицина.
Здесь на людей помрачение находит –
особенно на туристов, особенно в первый раз.
– Как в Иерусалиме?
– Что, ах, конечно, Ерушала́йм.
Да, только там начинают пророчествовать,
а здесь просто видят, чего нет.
При невезении, можно и из окна выйти,
и под машину попасть.
Неизвестно, почему. Что-то у нас в воде. Или в воздухе.
Нас поэтому почти не завоевывали.
В общем, самое простое средство:
как только за краем глаза начинает мерцать… не то,
тут же уехать, а года через два
можно попробовать еще раз.
Будет уже полегче.
Завоевателям такое обычно не приходит в голову.

Солнечный свет и прорезная тень
вещны, имеют вес.
Вода в уличных фонтанчиках –
легкая, слегка солоноватая –
утоляет жажду в несколько глотков.
Мостовая блестит как чешуя тропической рыбы.
И все такое настоящее, как только во сне…

Привыкаешь быстро. Так и должно быть:
башни – красные, птицы – длинные,
в кофе кладут корицу, на завтрак – яичница с улитками,
в витринах музеев – отверстия, чтобы потрогать,
(кто же в музее только смотрит, варвары…)
где-то всегда синее, переходя улицу, смотри направо,
о безнадежном деле говорят:
«Переписчица из Цоссе помнит слишком многих.»
Впрочем, это старая грамматика,
там можно понимать и наоборот:
«Переписчицу из Цоссе помнят слишком многие».

Цоссе – старое название столицы.
Местные произносят: Щьоссе. Так и правда проще.
Часть синего – это она, переписчица.
Средневековая дама в синем платье и белом головном уборе.
На мэрии, на вывесках, на шоколаде.
Местная легенда.

А еще на улице, на набережной, в очереди за кофе:
сначала думаешь: для туристов,
дня через три начинаешь отличать…

Здесь, у моря, большинство жителей
всегда умело вкладывать память в предметы ( Read more... )

В совсем прежни годы, едва ли не в прошлом столетии как-то приехала в Сидней учиться юная девица из Казахстана. Девица была прекрасна – месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит. Из-за таких в степи, бывало, войны начинались (а в Китае рушились царства). Девица была умна – выиграла стипендию, а еще – крайне упряма, трудолюбива и последовательна.

Проблема была одна – с английским. Английский был на отлично выучен дома, а потому на слух с австралийским вариантом не соотносился никак. Лекции царь-девица писала на диктофон, потом расшифровывала, тратила много времени и совершенно не высыпалась, что, естественно, сказывалось на трудоспособности… Так что, когда ей на каком-то мероприятии показали молодого человека: мол, он, волшебник, спаситель наш, может любую субстанцию достать и прямо к двери доставить, расцвела как степь по весне и атаковала его из всех стволов. Так и так, очень нужны субстанции. Женьшень, лимонник, родиола, элеутерококк. Потому что учиться надо, а нечем.

Женьшень он ей, кстати, кажется, достал. Опиаты и марихуана ее не заинтересовали, ей не расслабляться, ей учиться. Предложил мет. Девица посмотрела, почитала описания и сказала, что нет, с такими побочными эффектами нам добра не надо. А вместо этого недоразумения представьте, пожалуйста, по списку.

Больше по списку не было. Царь-девица не отставала и преследовала с той же целеустремленностью, с какой налегла на учебу. Так что, когда волшебника все же привлекли за наркоторговлю, на его телефоне обозначилось промышленное количество звонков от нее.

Полиция к ней – объясните сей факт. Царь девица говорит правду: мол (презрительно), хвалился тут, что любую субстанцию достанет, а ей за несколько месяцев ничего толком не нашел. Полиция слушает правду – элеутероwhaaaat? – решает, что здесь имеет место лингвистический барьер, и назначает новую встречу, уже с переводчиком, а, тем временем, проверяет не то подозреваемую, не то неизвестно кого на все по списку.

Царь-девица, естественно, чиста как лесное озеро, поэтому к моменту повторного собеседования полиция готова слушать ее куда более внимательно. Ну и выслушивает. Про английский, недосып, занятия, стимуляторы, вечеринку, недобросовестную рекламу и ложные обещания. И безобразный этот мет, который даже американской армии даром не нужен, а туда же.

Ну и поскольку результаты анализов однозначны, а показания всех сторон совпадают, царь-девица попадает в суд как свидетель, а переводчик П. в лице преподавателя П. несколько лет спустя делает из заседания учебное пособие.

Пакет дел по охранным ордерам:
Дело номер один.
Две левантинских дамы спорят о том, кто кому плохая соседка.
- Да ваш мусор все время к нам летит!
- Не может – ваш мешает.
<...>
- Твой сын варит спиртное, да запретит ему Аллах!
- А твой не может, потому что руки не тем концом!
- А твоя невестка шлюха и сын ее тоже!
- Побойся Аллаха, ребенку восемь лет!
- Рано начал!
Переводчица с арабского переводит все это на английский с выражением лица, более подобающем сфинксу.

Дело номер два.
Дама номер один (какого-то южноевропейского происхождения): Да она мне убийцу не заказала только потому, что у нее денег нету!
Дама номер два (англичанка-англичанка): Я могла бы обратиться к специалисту и доказать этой особе, что у меня есть деньги, но это, кажется, противозаконно.

Дело номер три.
Судья: Что сказал специалист по досудебному примирению?
Полиция: Что стороны не желают прислушаться к голосу здравого смысла.
Судья: Тогда назначаем дату слушания, нам здравый смысл не требуется.

В открытую дверь балкона влетает таракан, приземляется на стену, бежит по ней.
Прекрасная дама, обращаясь к пауку-охотнику на углу шкафа (светло-коричневый товарищ, размером с розетку для варенья с глазами по ободку): «А ты куда смотришь?»

Полиция: Да, мы видели, что солнце ярко-розовое. Нет, оно не представляет общественной опасности. Да, мы знаем, почему оно такое – пожарные ведут профилактику. Это дым. Нет, мы не можем это исправить.

Западная Австралия. Жестокое задержание пресноводного крокодила за нарушение пределов частной собственности (загорал на пороге, не пускал хозяев в дом).

Водворен в реку.

Т.А.
На границе нет никакого куда и где,
Только встречный ветер, только огонь вдогонку;
В промежутке двуногий пес идет по воде
Под углом к теченью, идет и несет ребенка.

А на той стороне когда-то был просто сад,
Тот, где летом плоды, а весною цветы пургою,
Чтобы радовать взгляд, заращивать след утрат,
Но теперь там а…, теперь там нечто другое,
А задача пса – не дать умершим уйти назад.

Почтенный старый койот – вот он идет!
Бог разврата и танца, зубастый-глазастый бурый трикстер и жуткий проглот, проводник на ту сторону и хозяин ворот!
Почтенный старый койот!
Берегись!
Он может затеять войну от скуки, он с совестью пребывает в разлуке, он все на свете воротит наоборот
Всю жизнь – и это трезвым, а он, вообще-то пьет…
От него не жди тепла и заботы,
Он полный койот, и, как и все койоты - опасное саркастическое существо.
На что способен, он сам не знает,
Но если дойдешь до самого края, до рубежа, где ничто никто ничего –
Встань и зови его.

Он с тебя ничего не возьмет – а свет, который совсем погас,
Ворвется обратно вместе с временем, и пространством, и ритмом, и возможностью сделать шаг,
И потом ты, конечно, проклянешь тот день и тот час, когда этот изобретательный злонамеренный гад тебя все-таки спас, свой омерзительно интересный быт, и подмигивающий с неба желтый прицельный глаз…
Но это будет жизнь, в которой есть чем дышать.

Потому что
Почтенный старый койот всегда недоволен всем мирозданием:
Во вселенной слишком мало живого, спиртного, счастья и музыки - зато дисгармония налицо,
Почтенный старый койот на всех своих гранях есть воплощенье же-ла-ния,
Он не терпит бессмысленного страдания и историй с плохим концом.

Но сегодняшний груз тяжелее толщи земной,( Read more... )

Ночью перед зданием в Каретном Ряду
распахивается земля.
Женщина, подобная виноградной лозе,
открывает дверь своим ключом,
она, конечно, знает,
что «Мемориал» закрыт,
здание обращено в доход государства,
помнит, куда что перенесено
кто где заключен
и кого чем смыло,
но она привыкла работать здесь,
а ее привычки носят характер
непреодолимой силы.

Никакая власть не может закрыть ей путь,
нет стены, что заставит ее свернуть,
ни одна печать не скроет информацию, что ей желанна,
с октября по март она делает вино, поет песни, прячет беглецов, колдует, толкует сны,
а с марта по октябрь она – старший писец при правительнице Той Стороны.
Имя ей Гештинанна.

Это старая история,
времен Междуречья еще.
Светлая Инанна, любовь и война,
хозяйка великого неба,
захотела взять под свою руку
еще и жилище мертвых,
страну без возврата.
И, конечно, ее там убили.
Ну как – неокончательно, ненадолго,
и себе же во вред…
Так что она, конечно, вернулась.
Но за право выйти с неё спросили одну жизнь.
И она отдала своего мужа, Думузи,
потому что он ее предал.
А муж подался в бега,
а у мужа была сестра.( Read more... )

На уме у меня, что это - карликовая сумчатая летяга (да, то, что сбоку, -- это не шов мягкой игрушки, а летательная перепонка), она же сахарный поссум, обнаружена на яхте в море (ибо обладает высокой просачиваемостью), была безуспешно ловима (поскольку шустра и коварна), но все же изловлена в наволочку - и возвращена в законную среду обитания (герои).

Приснился как-то фильм про гражданскую войну. Советский истерн. Черно-белый, точно и хорошо снятый, в духе Жалакявичуса. Сибирь, конец гражданской, маленький городок, вокруг рыщет банда самого неприятного свойства – что-то вроде типичного контингента барона Унгерна, только не дошедшего до собственно Унгерна. Готика. Местная советская власть сидит в старой крепости – такая итальянская кирпичная «звездочка» времен освоения Сибири – и сил у нее, у власти, то есть, а не у звездочки, только удержать эту крепость и чуть-чуть прилегающее жилье. Но они прекрасно понимают, что если попрут – не удержат они городок, со всеми последствиями для жителей.

Так мало этого, злосчастная советская власть еще и осаждаема какими-то безумными происшествиями: тут командир гарнизона застрелился от несчастной любови (к полному изумлению всех, включая предмет любви, как-то не подозревавший не только о силе страсти, но и о самом ее существовании), там пропала дрезина, тут скандалы и драки какие-то на ровном месте, там красноармейца зарезали – и ничего с тела не взяли, даже оружия, телеграфную линию режут бесперечь, а вот здесь у крестьян удобрения подмели – кому мог даться этот навоз?Из леса выходит и сдается один из местных белых командиров – и ясно совершенно, что сделал он это, потому что в тюрьме безопаснее...

В общем, как бы пока ничего не рухнуло, но, события есть, а откуда они взялись – непонятно. Замечательная такая клаустрофобическая атмосфера. И в довершение всего, приходит сообщение, что у них на территории может оперировать белая разведка в лице какого-то особо опасного их фигуранта. Только их не хватало.

На какой-то стадии, упрчека (в исполнении Даля) – по профессии военврач и человек на этой должности случайный (то есть, как бы, красный, но оказавшийся в этом месте и на этой должности примерно как товарищ Сухов), осознает, что что-то у них в городе хранится важное, но противник не знает, где оно – и что есть у них в гарнизоне вражеский информатор, и, кажется, не один. Так что прибывшего нового командира гарнизона (к полному его ужасу) уговаривают изобразить того самого белого разведчика, как бы внедрившегося в гарнизон (пользуясь тем, что того разведчика никто никогда толком не видел).

Впрочем, краском (в исполнении Филиппенко) быстро приходит в чувство и очень убедительно эту роль играет, вот просто сантиметр в сантиметр, откуда что взялось - так что информаторы сами на него выходят, и банду он заманивает в ловушку (бандиты ему тоже верят, но они там разложились до потери любого облика и их даже желание взять куш уже не очень удерживает, так что заманивание требует большого мастерства), а также разъясняется превеликое множество происшествий – от самоубийства до мелких краж… но параллельно необъяснимым образом случается ряд военного свойства неприятностей и документы, за которыми все охотятся – гибнут.

И на энной проблеме упрчека осеняет, что он, кажется, поручил роль белого гада самому белому гаду. А белый гад, в отличие от охотившихся за "сокровищем" упырей, вполне приличный человек, просто военный враг с конкретной задачей: ему, как персонажам Хэмингуэя, нужно взорвать местный мост – и не просто взорвать, а в конкретный момент времени (и желательно, вместе с поездом). И банду он сдал, потому что посмотрел на нее и понял – это уже не годится даже в инструменты, это – только в известку.

Заканчивается все, естественно, плохо – для моста; из трех ведущих персонажей в живых остается только вышедший из леса офицер (потому что как решил убраться из войны, так потом в неё обратно и не сунулся), а городок этим действием отрезает от железнодорожной ветки и большой истории – и уцелевшие надеются, что дальше обойдется. Хотя, конечно, не обойдется.

Проснувшись, начинаю искать – и довольно быстро обнаруживаю, что в советской реальности существовал очень похожий фильм. «Без видимых причин» 1982 года. Только, во-первых, он и фабульно существенно проще – без второго доворота, моста и противостояния, красный командир там и вправду красный командир; во-вторых, он и сюжетно про другое – без всех этих фоновых сложностей о природе гражданской войны, где все, кроме бандитов, по-своему где-то правы, да и про бандитов понятно, каким путем они до этой нежизни дошли; в-третьих, он существенно хуже снят (и с другим актерским составом); а в-четвертых замечательный почти японский по мере графичности видеоряд из сна – явно не оттуда.

И главное – этот фильм мне совершенно точно не попадался раньше. Я его не помню.

А по мемуарам режиссера, Евгения Татарского, вдруг выясняется, что на месте вот этого скучного и однолинейного фильма образца восьмидесятых, должен был быть другой, посложнее, – с… Олегом Далем в роли упрчека и Владимиром Высоцким в роли белого офицера, но сначала умер Высоцкий, потом Даль, потом пришел Андропов и девиз правления сменился… в общем, сняли как попало и уже под другое время.

Вот и получается… что явился мне голодный призрак неснятой и не виденной мною картины.