|
|
|
April 7th, 2021
12:18 am - Памяти Риты
…Мой папа был в первом классе, когда Гагарин полетел. Он написал стих - «Посвящение Гагарину и Титову». Чтоб никому не обидно было. Подумаешь, Титов не полетел. Полетит еще.
Летали они высоко.
Не видели они Бога.
А видели планеты,
Которые далеко.
Я училась классе в десятом, когда Риточка вспомнила это папино стихотворение и говорит: «Представляете? Маленький мальчик, первоклассник! И он обращает внимание взрослых в своем стихотворении: «Не видели они Бога!» Значит, Бог есть, но они его не видели. А может, не так! Может, видели, но не рассказали никому, потому что тогда еще нельзя было о таком говорить! Но вообще – вы только подумайте! «Летали они высоко. Не видели они Бога!» Это значит, что в голове у Юрочки был один вопрос только к полету первого человека в космос – видел или не видел? А если видел – расскажет или побоится? Юрочку же и крестила бабушка Ксения тайком. Какие уж там разговоры о Боге! Разговоров не было. Вера была, а разговоров не было. И вот Гагарин приземлился, и молчит. А Юра ждет, что он расскажет!»
***
…Помню, в нашем классе была игра «Что? Где? Когда?», на которую я не попала – вместо этого попала в больницу с ногой. Но Марго, наша классная, переслала мне в больницу вопросы той викторины. И там был вопрос: «У кого в нашем классе бабушка живет в Полярном?» Строго говоря, Рита не была мне бабушкой. Она была бабушкиной сестрой. Пратетя? Двоюродная бабушка? Внутри семьи мы с Инной придумывали официальную линию родства для Риты. А для тех, кто был вокруг нас, сомнений не было – бабушка. Тем более, что функции бабушки Рита выполняла – пекла шаньги и крошечные – с ноготок – печеньки-пуговки, брала нас с сестрой на несколько часов в выходные (а однажды почти на двое суток!), давала проверять тетрадки по русскому и писала со мной сочинения-мучения.
***
…Рита подолгу смотрела на мои руки и говорила: «Чисто Юрочкины руки. Юрины ручечки».
Я улыбалась внутри себя.
Снаружи не улыбалась – страшно было улыбкой своей обидеть Риту. Рита всегда была на своей волне и говорила такое, что было не совсем понятно. То есть совсем непонятно.
Я улыбалась внутри. Ну потому что мне десять лет. А папе тридцать три. И с какой это стати мои девчоночьи ручки являются копией папиных огромных ручищ, замозоленных и замасленных в гараже?
***
…Мы сидели с сестрой в Ритиной квартире. Вдыхали запахи выпечки. Листали тетради Ритиных учеников. Больше у Риты делать было нечего. Потому мы просто сидели и ждали, когда поспеют (а потом – когда остынут) крошечные «пуговки», растворяющиеся во рту нежным крошевом. А Рита сидела рядом. И смотрела на мои руки. Так, будто это что-то большее, чем руки. Или так, будто она смотрит на мои руки, а видит Юру.
Но зачем так смотреть, если Юрины руки можно увидеть в любой день? И если Рите так нравятся Юрины руки, то на них можно смотреть, хоть засмотреться. С утра, правда, смотреть на руки особенно не получится – времени мало, папа пьет кофе в три глотка, съедает бутерброд и сквозь метель бежит на заводской автобус с мамой подмышкой. А вот вечером можно смотреть на папины руки не спеша. Сколько угодно. Сиди рядом за столом и смотри на руки своего племянника.
Но нет. Рита нечасто сидела с нами за столом. Заглянет вечером, кивнет, скажет: «Тетрадки ждут», протянет бумажный кулечек «пуговок», спросит «Как дела?» и все. И идет к себе в квартиру, что на два этажа выше нашей.
А теперь я смотрю на мои руки, точно Рита. Будто первый раз. Пытаюсь что-то увидеть.
***
Какие-то кусочки разрозненных паззлов.
Рита дарит нам книжки – огромную стопку отличных детских книжек, которые ей для нас передал П.
Рита пишет письма из санатория в Репино.
Лето, у Риты наглаженное платье. И она вручает нам пакет гороха. Который ей для нас передал С.
Рита заходит с утра к нам – мы толпимся в прихожей и собираемся в школу и на работу, оставляет что-то вкусное и говорит: «Сегодня день ангела» - и называет имя. Или «Сегодня день памяти» - и называет имя. Коленька, бабушка Ксения, бабушка Юля, Оля, Маша, Геня… - люди из нашего рода становились для нас с сестрой частью нас – через Риту. Особенно весельчак Гена. В тельняшке. Моряк.
Рита заходит к нам, садится у телевизора и смотрит трансляцию Рождества или Пасхи. Это когда уже начали транслировать Пасху и Рождество в храме Христа Спасителя по телевизору, а наш храм в городе еще не открылся. А телевизора у Риты не было.
Рита спешит в храм. Сквозь метель. И в школу. Сквозь метель.
***
Бог говорит Гагарину: «Юра, теперь ты в курсе:
нет никакого разложения с гнилостным вкусом,
нет внутри человека угасания никакого,
а только мороженое на площади на руках у папы,
запах травы да горячей железной подковы,
березовые сережки, еловые лапы,
только вот это мы носим в себе, Юра,
видишь, я по небу рассыпал красные звезды,
швырнул на небо от Калининграда и до Амура,
исключительно для радости, Юра,
ты же всегда понимал, как все это просто.
Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем
о том, что спрятано у человека внутри.
Никакого секрета у этого, никаких подковерных тайн,
прямо как вернешься – так всем сразу и говори,
что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании,
что человек – это дух небесный, а не шакалий,
так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо.
И еще, когда будешь падать –
не бойся падать».
Я читаю это стихотворение Анны Долгаревой и улыбаюсь.
Мне хорошо и спокойно.
Я давно ждала эту телеграмму.
Впереди День Космонавтики. Пасха. А сегодня – тот день, когда ушла Рита. Год назад.
***
Апрель. Рита ушла к Богу. Где Титов и Гагарин. И вот.
…Вспомнилось еще. Как-то праздновали в детстве Пасху. Рита пекла куличи в жестяных банках от консервированных персиках и в маленьких баночках от пюре «Тема». Красила яйца. А в тот год Пасха выпала на 18 апреля, мамин День Рождения. Приехали гости, им накрыли какой-то небольшой стол - чай с сухариками, и мама сказала: сегодня Пасха, потому банкет – только после полуночи. Я помню, как все удивились. Ну то есть сначала все подумали, что это розыгрыш, не иначе. И посмеялись. Потом – посмотрев на часы (до полуночи времени еще было ого-го, а без вина и салатов не пелось и не плясалось), гости деликатно уточняли у папы, что это на маму нашло, и нельзя ли как-то переиграть ситуацию. Папа дипломатично подходил к маме. Мама выглядела смущенной, но не сдавалась. Мы, дети, были вне закона, и вовсю ели вкусности. И удивлялись тому, что это чудят взрослые.
Часов в 10 вечера Рита сказала, чтоб все сейчас же садились за стол: «Наташенька, я помолюсь за всех, отмолю, ты уж не мучай гостей». Но мама настояла, и все пошли в храм.
Это было 18 апреля 1993 года, когда в Оптиной произошло убийство трех монахов.
***
…Риточка ушла к Богу. Который сегодня вошел в Иерусалим. И который готовит нас к самой сложной неделе в году. Когда он будет распят. Но воскреснет. И мы воскликнем «Христос Воскресе!» И обнимемся. И откуда-то из космоса прозвучит: «Воистину!» И Рита снова помолится за всех нас. Отмолит все. А мы молимся за нее.
Упокой, Господи, рабу Божью Маргариту. И еще. Упокой, Господи, души мучеников: иеромонаха Василия, иноков Трофима и Феропонта.
*Рита, мама и Инна 9 мая на праздничном параде в Кислой.
|
February 24th, 2021
01:05 am - Секрет успеха
- Секрет успеха – в хорошей свинине. Нужен хороший кусочек свинины. Окорок. Или на сахарной косточке кусочек, - говорит Марго. Молчит немного, и тут же добавляет, будто туда, на весы к хорошей свинине кладет еще что-то очень важное, - и кислая капуста. Она должна быть вкусная. Вкусная капуста, Ира. И все получится.
Теперь у меня есть секрет успеха. И – в полночь у Золушек карета превращается в тыкву. А у меня на плите пятилитровая кастрюля кислых щей. Потому что вчера перед сном Яся плакала. И Гоша хныкал. И требовали вернуться к Марго. К ее кислым щам. Блинам. Снежным вершинам. Рассказам про кота, что схоронился в подполе от гостей. К конфетам – без счета. К мультикам. К варенью с земляникой. И к добавочке кислых щей.
А ведь не собирались, не планировали. Выехали из города в Лосево. Хотели отдохнуть на берегу Вуоксы. Но дороги замело, домик промерз, машина застряла. Со всех сторон не сложилось. Но уже там, буксуя на льду и вдыхая острый запах ледяных торосов, стало понятно – это все для теплой встречи. Все к лучшему.
И все случилось.
Ворвались в натопленный дом уже впотьмах, на плите варилась картошка, на сковороде жарилась курица. И сидели под картошку с огурчиками до часу ночи, говорили разговоры, говорили, чаевничали, не могли уложить детей спать и не укладывались сами, молчали. За окном были огромные сугробы – и Гоша, прислонившись носом к холодному стеклу в сенях, сказал, глядя на Луну и заснеженные деревья: «Мама, это лучший пейзаж в мире».
И Максим отставил рюмку в сторону и выпил чай – тот случай, когда достаточно. Когда все хорошо, и хочется выпить, чтоб отогреться и снять усталость. И не надо пить, чтоб запить горечь и боль. И все хорошо. И старый финский дом держит тепло. И любовь. И здесь не надо много говорить.
А потом, утром, были блины на завтрак. И метель за окном. И дети с Максимом вышли во двор с лопатами – и метель унялась, как заговоренная. И засветило Солнце. И я пила кофе, а потом чай – и смотрела в окно, и хотела, чтоб так и оставалось. Сегодня пусть будет так. Не будем спешить. Будем праздновать свою жизнь. Смотреть фотки и видео. Радоваться за тех, кто жив. И грустить о тех, кто уже не с нами. И благодарить за сегодня.
- Берешь свинину, Ира. Варишь бульон. Потом кладешь туда капусту. И картошку. Целыми картофелинами. Томишь, медленно. Делаешь зажарку - лук зажариваешь. Я еще туда добавила размоченные сухие белые грибы. Свинину разбираешь. Картошку сваренную надо растолочь – и обратно. Перец горошком. Лавровый лист. Все.
Дети купили сегодня свинину. «Меня продавщица спрашивает, - говорит Яся, - «Тебе килограмм свинины – это что значит? Тебе больше килограмма или меньше?» Я сказала, что больше. Правильно?»
Все правильно. Еще дети купили квашеной капусты. «Хорошая капуста, мама?» Отличная капуста – если б я не пообещала детям кислых щей, они тут бы и съели, на месте. А так – похрустели оба из одной тарелки – и ёк капуста. Максим купил черный хлеб, рижский.
Когда в полночь у нормальных золушек карета превращается в тыкву, передо мной стоит кастрюля кислый щей. Сметана. Рижский хлеб. Полрюмки кедровки. Спящие дети. И счастье жить. И Славка – выпивший сегодня по случаю праздника – звонит – и ничего не говорит. И правильно. Что говорить, Славка. Все ясно и так.
«Хочешь, спою тебе?» - говорит Славка. Потому что все ясно и так. Что говорить. А спеть можно.
И Славка поет:
«...Мало шансов у нас,
Но мужик - барабанщик,
Что кидает шары,
Управляя лотом,
Мне сказал номера,
Если он не обманщик,
На которые нам выпадет дом».
А однажды так уже было.
Мы загулялись с Парамоном и нашими сестрами вечером в воскресенье. Катали их на санках, и вдруг оказались далеко от дома, и девчонки замерзли, и мы как-то тоже. И вспомнили – Марго! Мы же у дома Марго!
И зашли отогреться – без звонка, какой звонок, телефонов не было. И девчонки сушили варежки на батарее и грели руки. А муж Марго, Юрий Васильич, вынес нам всем по груше. Я писала эту историю как-то.
И мы ели груши, что явно прибыли из автономки, откуда-нибудь со Средиземного моря, а за окном была метель и полярная ночь. И назавтра в школе, встретившись с Марго взглядом на химии, мы с Парамоном переглянулись: «Было? Не было?»
И вот. Спустя 30 лет – та же история. Только вместо груш клементины. «Это как мандарины, но без косточек», - говорит Марго. А я молчу и улыбаюсь. И Юрий Васильевич рассказывает, как черепах, что смотрят на нас со стен, ему подарили на Кубе. И каков на вкус черепаший суп.
Как голодно было в автономке до Средиземного моря. Но зато когда там заправлялись, то мясо привозили румынское или венгерское. И вот это было мясо!
И еще разное рассказывает.
А я смеюсь: «Груш нет?»
И это наш культурный код. И просто код.
И фиг с ним, что груш нет.
Зато есть любовь. И она не перестает.
А Славка поет в трубку:
«А белый лебедь на пруду
Качает павшую звезду,
На том пруду, куда тебя я приведу».
А я душой как раз на том пруду. То есть на том хуторе.
И на том хуторе – это был отличный День защитника Отечества. С лучшим в мире командиром подводной лодки. Под рассказы о том, как пришел на флот. И как остался.
А я не знала ничего. Но как будто знала. Потому что химия была шестым уроком. И если в конце урока дверь класса приоткрывалась – и Юрий Васильевич заглядывал в класс – высокий, молодой, в распахнутой шинели, румяный с мороза. И Марго делала вид, что все идет своим чередом: «Сдаем самостоятельные, пишем домашнее задание, осторожнее с реактивами», - но проигрывала сама себе. И улыбалась, и кивала в сторону двери, и снова улыбалась. И было понятно – лодка пришла из автономки. И какое-то время Юрий Васильевич будет с нами, на берегу.
И почему-то было понятно, что он нас любит. Почему-то так. И до сих пор.
И нежно бесконечно.
И щи эти кислые. И эта кедровка не причем, конечно.
Хотя секрета успеха никто не отменял.
|
August 12th, 2020
03:40 pm - Памяти Курска
Глава из книги #полярный
12 августа 2000 года у меня был выходной. Я включила телевизор и больше не выключала. Телевизор говорил что-то невнятное.
Я звонила родителям – может, они что знают? Они знали – поход был учебный, и в нем мог оказаться папа, как представитель судоремонтного завода. Бог уберег. А сейчас они были на дне. И было стыдно – ужасно стыдно – что они там, а мы здесь. И у нас воздух, воздух, дыши – не хочу. А у них…
На следующий день я работала на пристани. На экскурсиях капитан вслушивался в рацию. Там кроме обычного «На траверзе «Фонтанки» Мойка» было через каждые двадцать минут: «Ребят, про «Курск» что слышно? Новости есть?»
Новостей не было.
Мы всматривались в лица туристов, что садились к нам на борт. Они читали по глазам. Кивали: «Все то же, что вчера».
Я смотрела в темную бездну Невы, глотала слезы и начинала свой рассказ про Трезини и Растрелли.
Выходных больше не было.
День за днем.
День за днем.
Папа не знал ничего.
В рации звучало – правда, звучало все реже – «новостей нет».
Близился сентябрь. Нева темнела день за днем. Надежда таяла.
Так прошло 8 дней. И вдруг (наконец-то!) по всем каналам заговорили, что к «Курску» допущены норвежские спасатели. Только спасать было некого уже.
***
Прошло три года. Был август. Петербург опомнился от дождей и улыбнулся Солнцем.
Все как всегда: в динамиках гремело «Приглашаем на экскурсию» и «Реки и каналы Петербурга!» Туристы спрашивали, увидим ли Аврору. И Чижика-Пыжика. И Спас-на-Крови. И Смольный. И Крюков канал.
Я обещала, что что-нибудь точно увидим. Точно. Туристы снисходительно улыбались, требовали скидок, туалет, пиво и отправиться прямо сейчас.
***
Мы отошли от причала. Шли вверх по Невею Я, улыбаясь, заговорила про Растрелли и Трезини. Про глубину Невы и ростры в Древнем Риме. И про полуденный выстрел с Петропавловки.
Потом была Фонтанка – Летний дворец, БДТ, Старо-Калинкин, когда-то разводной мост. И мы вышли в порт.
Мы вышли в порт, и я замолчала. Где-то там был Финский залив. Где-то здесь капитан Лёха панибратски звал его Маркизовой лужей. Где-то там виднелся купол Морского собора в Кронштадте. Еще недавно он был Военно-Морским музеем, без крестов и позолоты. Но кресты вернулись на купол – и Николай Чудотворец снова спасал моряков. Где-то там, за горизонтом, была Балтика. И Балтийский флот, заменивший мне в Петербурге родной Северный.
Щелкали затворы камер. Пауза затягивалась. Туристы смотрели на меня и ждали комментариев. Капитан Леха подмигнул мне, повернув в Неву. Сеанс окончен.
Сеанс с видом на Финский залив был окончен. По Большой Неве мы возвращались на пристань. Справа «Адмиралтейские верфи». Слева – Балтийский завод. Все как всегда.
Все как всегда. Я молчала. Не могла подобрать слов.
Леха оглянулся на меня удивленно: «Ты чего? С микрофоном что-то?»
Я набрала побольше воздуха.
«Я из Полярного».
( Что там было дальшеCollapse )
#курск, #стеблин, #ирафорд, #12августа
|
December 2nd, 2019
12:35 am - Труба. Глава из книги "Полярный"
В этой истории нет сюжета.
Есть сбитое дыхание, стук сердца и благодарность,
что это случилось со мной.
Труба мне всегда нравился.
…Есть какие-то невыразимые вещи. Когда ты хочешь сказать, сформулировать, облечь во что-то физически понятное – а никак. И ты даже не рвешь на себе волосы, что ты не художник, не скульптор и не композитор – потому что тебе понятно: то, что у тебя внутри – оно ни в краски, ни в глину, ни в ноты не сложится. Оно такое. Невыразимое.
А внутри пахнет восторгом – ты знаешь, чувствуешь, осязаешь и осознаешь. И отчаяньем пахнет – что никак это не сформулировать.
А снаружи – снаружи все та же жизнь. За окном – шум большого города. За шумом большого города – шум волн. Мы сидим тесным кругом. И листаем старые фотки, как пароль к какому-то тайному ящику. И кусаем локти, как в детстве кусали локти, проигрывая в «морской бой»: ранен, ранен, ранен, убит.
Самоубийство, самоубийство, наркотики, самоубийство.
А полночь давно позади. И карета давно превратилась в тыкву. И от алкоголя в крови не осталось и следа. А крепкий черный чай – наоборот - дал второе дыхание. И ты чувствуешь что-то невыразимое. Такое, что комом в горле и до слез. И тут за столом звучит шутка. И все смеются. И ты смеешься. И одновременно – внутри себя – плачешь. А рядом дети. И понятно, что жизнь зашла на второй круг. А там и третий не за горами.
И хочется вставить хоть слово. Но слов нет. А есть что-то такое… Не поймать руками, буквами, камерой. Ничем.
И вдруг, оказывается, прошло уже часов шесть. И… ты смотришь – а все разошлись уже. И вы остались за столом вдвоем. И на часах четыре утра. И что уж – вот так всерьез вы видитесь впервые после школы. Впервые за 25 лет. Короткий эпизод в перерыве – не щитово.
И это как нырнуть в прорубь без бани. Вот тебе 17. А вот тебе 17+25. И вы все те же, но с поправкой на +25. И ты ныряешь, конечно. И внезапно выживаешь. Как если б это было крещенское купание.
Это и есть крещенское купание. Крещение вашего знакомства четверть веком разлуки. И еще десятью школьными годами.
( Что там было дальшеCollapse )
|
November 7th, 2019
04:17 pm - Светофор за полярным кругом
Написала предисловие к своей книге #полярный
***
Светофор за полярным кругом
Мир – он для меня. Он открывается передо мной как книга. Распахивает двери. Ставит штампы в паспорте. Разрешает въезд. Улыбается лицами людей. Делится историями. Готовит мне удивительные встречи. И кадры для моей камеры.
Он для меня, этот мир. Куда не посмотри.
Скандинавия – поворот за поворотом, шаг за шагом. Стокгольм, Хельсинки, Лахти, Риихивуори. Здесь Юнибакен и остров Юргорден, там невероятный – почти как в Тае – том ям, а еще горные лыжи, заснеженные хутора, острова... Не картинки из окна, а цитаты из «Мы на острове Сальткрока».
Прибалтика. Со старинными улочками, сладким жареным миндалем, черепичными крышами, балтийскими ветрами, акцентом, переменчивым настроением и желанием разгадать ее тайны.
Словакия – вдоль и поперек. Исхоженная ногами Братислава и изъезженные серпантины горных дорог. Глинтвейн, рождественские карпы, сливовица, печено вепрево колено и замки. Замки за каждым поворотом. И призраки, что эти замки охраняют.
Ослепляющий солнцем, баюкающий морем и переспелый Таиланд. Рамбутаны, манго, личи, папайя, мангустины, и снова манго.
И отдельно от остального Таиланда – Бангкок. И совсем отдельно – остров Панган. Остров, где осталось сердце.
Раненая войной Камбоджа. Вызывающая боль и жалость. И отдельно от всей остальной Камбоджи – озеро Тонлесап, где закаты как в раю. И совсем отдельно – древний Ангкор. Где нет времени.
Египет, понятное дело. Откуда довелось вернуться. Самолет, что летел за нами, взорвали над Синаем.
Турция. С бирюзовым морем, с гаванью, где в воде плавали официанты с подносами, с Мирами Ликийскими, с гранатами. И с кричащими с 4 утра петухами.
Необъятная Россия, которая влюбляет в себя за каждым поворотом. И в которой снова есть Крым.
Мир для меня, и он открыт. Он готов радовать, удивлять, покорять, потрясать, перезагружать и прошивать новые настройки, открывая передо мной новые дороги.
И каждый раз, открывая для себя мир, я помню о себе главное – я из Полярного. Я не перестану удивляться миру, что бы ни случилось.
Я из Полярного. Где тундра, северное сияние, вечная мерзлота, карликовые березки, мороженая картошка, ветер раз и ветер два, снежные заносы, Чертов мост и Чертов перевал.
Я оттуда, где Екатерининская гавань, «Два капитана», подвиг героев «Тумана» и других героев, там, где героев не забыть – их имена носят улицы. Сивко, Душенов, Гаджиев, Лунин…
Я оттуда, где незамерзающий Гольфстрим. Где круглый год волны бьются о борт кораблей. Где черника, брусника, грибы и иван-чай. Где полгода темно. И понятно, что те, кто пережили полярную ночь, точно переживут полярный день.
***
…Однажды – я училась в 7 классе – мы поехали всем классом на автобусе в соседний город, во Вьюжный. Там установили светофор. До того момента, когда первый светофор появится в Полярном, оставалось два года. Помню, как мы переходили дорогу по светофору - и я чувствовала, что мир стал шире, объемнее, что этот светофор – он не просто светофор. Ради обычного светофора нас не отпустили бы в учебный день из школы.
Красный. Желтый. Зеленый. Можно идти. Нужно идти. Идти вперед. Не оглядываться. Но знать, что у тебя за спиной – надежные скалы, вечная мерзлота и Гольфстрим.
***
Тот светофор за полярным кругом и сейчас светит мне. И когда мир открывает мне свои объятия, я помню – я из Полярного. И улыбаюсь ему. И удивляюсь ему. И обещаю ему не перестать удивляться, даже если он, мир, начнет повторяться. Манго и еще манго? Замок и еще замок? Ангкор-Ват и Ангкор-Тхом? Я готова.
Я готова. Но сегодня главная точка на карте мира – мой Полярный.
69 градусов и сколько-то там минут Северной широты.
Выйти из поезда в Мурманске. Там, где рельсы заканчиваются, упираясь в Кольский залив.
Сесть в автобус или машину. Проехать через сопки полтора часа. Молчать в дороге.
Предъявить на КПП пропуск. Увидеть верстовой столб: «Александровск» - так назывался Полярный 120 лет назад.
Вернуться в детство и юность. Занырнуть туда, обнять друзей, увидеть себя их глазами и…
…и признаться себе: да, я из Полярного. Как и каждый из нас. Просто у каждого из нас свой Полярный. Где бы он ни находился географически.
Эта книга о каждом из нас.
*На фото - тот самый светофор в Снежногорске. Так называется Вьюжный сейчас.
|
August 12th, 2019
02:54 pm - Курск
12 августа 2000 года у меня был выходной. Я включила телевизор и больше не выключала. Телевизор говорил что-то невнятное.
Я звонила родителям – может, они что знают? Они знали – поход был учебный, и в нем мог оказаться папа, как представитель судоремонтного завода.
А сейчас они были на дне. И было стыдно – ужасно стыдно – что они там, а мы здесь. И у нас воздух, воздух, дыши – не хочу. А у них…
На следующий день я работала на пристани. На экскурсиях капитан вслушивался в рацию. Там кроме обычного «На траверзе Фонтанки теплоход «Мойка» было через каждые двадцать минут: «Ребят, что «Курск»? Новости есть?»
Новостей не было.
Мы всматривались в лица туристов, что садились к нам на борт. Они читали по глазам. Кивали: «Все то же, что вчера».
Я смотрела в темную бездну Невы, глотала слезы и начинала свой рассказ про Трезини и Растрелли.
Выходных больше не было.
День за днем.
День за днем.
Папа не знал ничего.
В рации звучало – правда, звучало все реже – «новостей нет».
Близился сентябрь. Нева темнела день за днем. Надежда таяла.
Так прошло 8 дней. И вдруг (наконец!) по всем каналам заговорили, что к «Курску» допущены норвежские спасатели.
Только спасать было некого уже.
***
Прошло три года. Был август. Петербург опомнился от дождей и улыбнулся Солнцем.
Все как всегда: в динамиках гремело «Приглашаем на экскурсию» и «Реки и каналы Петербурга!» Туристы спрашивали, увидим ли Аврору. И Чижика-Пыжика. И Спас-на-Крови. И Смольный. И Крюков канал.
Я обещала, что что-нибудь точно увидим. Точно. Туристы снисходительно улыбались, требовали скидок, туалет, пиво и отправиться прямо сейчас.
***
Мы отошли от причала. Шли вверх по Неве, и я, улыбаясь, говорила про Растрелли и Трезини. Про глубину Невы и ростры в Древнем Риме. И про полуденный выстрел с Петропавловки.
Потом была Фонтанка – Летний дворец, БДТ, Старо-Калинкин, когда-то разводной мост. И мы вышли в порт.
Мы вышли в порт, и я замолчала. Где-то там был Финский залив. Где-то здесь капитан Лёха панибратски звал его Маркизовой лужей. Где-то там виднелся купол Морского собора в Кронштадте. Еще недавно он был музеем и клубом, без крестов и позолоты. Но кресты вернулись на купол – и Николай Чудотворец снова спасал моряков. Где-то там, за горизонтом, была Балтика. И Балтийский флот, заменивший мне в Петербурге родной Северный.
Щелкали затворы камер. Пауза затягивалась. Туристы смотрели на меня и ждали комментариев. Капитан Леха подмигнул мне, повернув в Неву. Сеанс окончен.
Сеанс с видом на Финский залив был окончен. По Большой Неве мы возвращались на пристань. Справа Адмиралтейские верфи. Слева – Балтийский завод. Все как всегда.
Все как всегда. Я молчала. Не могла подобрать слов.
Леха оглянулся на меня удивленно: «Ты чего? С микрофоном что-то?»
Я набрала побольше воздуха.
«Я из Полярного».
Туристы посмотрели на меня с ироничным любопытством: «Это как-то относится к делу? Истории про Тома-де-Томона закончились?»
«Я из Полярного, - повторила я. – Из окон моей школы была видна Екатерининская гавань, где стояли подводные лодки. Помните Каверина, «Два капитана»? Папы моих одноклассников были подводники – все, как один. Мой папа работает заместителем директора на заводе, где лодки ремонтируются».
Ужасно хотелось заплакать прямо сейчас и больше ничего не объяснять. Потому что так слету не объяснишь.
Леха поддал оборотов.
Справа, на Адмиралтейских верфях, стояла подлодка. Дизельная индийская лодка, которая была здесь построена, а теперь проходила ТО.
«Сегодня 12 августа. Тот день, когда ушел «Курск».
Я посмотрела на подлодку справа. Туристы – вмиг – тоже увидели ее. Защелкали камеры.
«Эта дизельная лодка под индийским флагом была построена здесь, на Адмиралтейских верфях. Завод выполняет крупный заказ по постройке лодок для Индии – планируется, что их будет около десяти. Эта лодка пришла сейчас сюда на плановое ТО».
Я замолчала.
Эта индийская малютка сейчас уравнивала меня, выросшую там, где каждое возвращение подлодки из автономки – праздник с туристами. С воронежцами и саратовцами, видевшими подводные лодки только в новостях.
«Курск» - атомная лодка – был в несколько раз больше. На «Курске» мог оказаться мой папа…
…И он все же оказался на «Курске». Когда участвовал в его утилизации.
«Курск» утилизировали на заводе «Нерпа» в Снежногорске – это соседний с Полярным город. Из лодки был демонтирован реактор, выгружены тепловыделяющие сборки с отработанным ядерным топливом, вырезаны семь шахт с ракетами «Гранит». Операция по демонтажу ракетных шахт в полной боевой готовности была уникальной - седьмая шахта была практически переломлена пополам. И от взрыва, который мог вызвать разрушение ядерного реактора, весь мир отделяли всего несколько миллиметров».
Туристы молчали. Даже камеры не щелкали. Позади остался мост лейтенанта Шмидта. Впереди маячила Сенатская площадь и наш причал.
«Сразу после завершения операции по утилизации умер директор завода «Нерпа» Павел Стеблин. «Курск» унес жизни 118 человек. Павел Григорьевич стал сто девятнадцатым».
Я вспомнила, как мы ехали в свадебном автобусе на свадьбу к дочке папиного коллеги. Сидели на последнем ряду - Стеблин с бокалом виски в руках, на обычном сиденье ему было неудобно - он был очень большой. А я, студентка, сидела рядом – с вытянутой на сиденье загипсованной ногой. Мне и виски не требовалась – атмосфера пьянила сама по себе. Но это потом, потом.
«Для моего папы он был Учителем».
Вспомнила, как в 11 классе я в полночь разогревала борщ для Павла Григорьевича. Они с папой возвращались откуда-то голодные, громкие, требовали еды и участия. Я бросилась на кухню открывать тушенку – в борще для таких настроений явно было недостаточно мяса. Я улыбнулась.
«Сейчас главная улица Снежногорска носит имя Павла Стеблина. А самого Павла Григорьевича похоронили на кладбище, что соседствует с хранилищем реакторных отсеков, утилизированных на заводе атомоходов.
В музее завода «Нерпа» - фотографии, рассказывающие об утилизации «Курска». И записка капитана Дмитрия Колесникова: «15:45. Здесь темно писать, но на ощупь попробую... Шансов, похоже, нет. Процентов 10-20. Будем надеяться, что хоть кто-нибудь прочитает. Здесь списки личного состава отсеков, некоторые находятся в девятом и будут пытаться выйти. Всем привет, отчаиваться не надо».
На стене школы, где работала моя мама, и где я училась на курсах английского – имя старшего лейтенанта «Курска» Дениса Кириченко».
Лёха ошвартовался. Заглушил двигатель. Подал трап.
Можно было сходить на берег.
Никто не спешил.
«Я из Полярного, но я живу в Петербурге, - улыбнулась я. И сегодня тот день, когда Петербург – и весь мир - поминает героев. Вечная память».
Все встали. Помолчали. Катер качало. И с берега наверняка казалось, что мы пережидаем качку.
Стали медленно сходить на берег.
Оказавшись на земле, вытирали молчаливые слезы. Мужики пожимали руку Лехе. И мне.
***
На причале стояло человек семь-десять. Ждали следующий рейс. Пили пиво. Хотели скидок и туалет.
Какой-то громкий парень с татухой «Северный флот», выглядывающей из расстегнутой рубашки (было видно только «Севе», «фл» и крылья чайки, остальное я додумала), подошел к вернувшимся из рейса, полушутя спросил: «Ну как там? «Аврору» видели? Чо за траур? Фотик утопили?»
«Нет, не фотик. Мужиков наших утопили. Три года назад. А с фотиком все хорошо. Поезжайте, не пожалеете», - чуть хрипло ответил ему вчерашний студент. Наверняка откуда-то из Воронежа или Саратова. Неважно. Сейчас он был до одури свой. Наш.
Я смотрела на «Северный флот» и понимала – через час этот парень будет другим. Через час мы станем почти родными.
***
Впереди было еще много навигаций. И всегда 12 августа был особым днем. Когда Нева темна и глубока, как никогда.
|
June 30th, 2019
02:13 am - Лето в Питере
Это лонгрид "15 дней лета в Питере". Мы уже несколько дней в деревне, тут земляника, клубника, дети, дожди и иван-чай. А мне вдруг оказалось важно это написать.
• Дети (Яся, Арина и Андрей) прошли театральный интенсив в театральной студии «Азарт». Собственно, ради этого и затевались питерские каникулы. Интенсив был 12 дней, из них 1 день дети провели на студии звукозаписи «Три кота», где озвучивали мультики.
• Так озвучили, что Ясю с Андреем включили в базу студии. А потом мне позвонили и отдельно сказали, что хотят сотрудничать с Ясей. Что у нее интересный голос, но пока нет под него ролей.
• Я была на родительском собрании по итогам интенсива. Там рассказывали о достижениях и уникальности каждого ребенка. Когда дошло дело до меня, то преподаватели аж присели. Потому что рассказывать надо о троих. Я записывала спич на диктофон, и потому могу цитировать то, что рассказали про Ясю, Арину и Андрея. Треть собрания была посвящена им. 13 минут. Тут смайл.
• И раскочегаренные интенсивом, мы с детьми пошли на "Радио России" и записали передачу про добрые дела. Дома вспоминали, думали, формулировали, записывали и репетировали истории. А в студии сели и выдали на-гора. Получилось по-разному, но у всех глубоко. У Яси опыта на радио больше, чем у Арины и Андрея, и я ей почти гордилась. Еще не – потому что Ясина планка внутри меня высока. Но близко. И без критики уже.
• А еще Яся выступала с ансамблем «Эдельвейс» на празднике «Папин день» на Крестовском. А до праздника была репетиция с примеркой, и она носилась между репетицией и театральным интенсивом. А праздник организовывала моя редакция, редакция журнала «Мамин / Папин», так что я там была и как будто по работе тоже. И драйв ловила и причастность тоже.
( Читать подробнее...Collapse )
Все равно все не успеть.
Любви вам. И нам.
|
01:57 am - Куда пойти в Мурманске
Все, что вы хотели знать обо мне, моих друзьях и моей маме. Вспоминается почему-то "День радио", там, где мама Миши Козырева диктует ему очередной рецепт жизни, к трубке подходит пьяный Камиль, слышит: "Это я, мама!" и включает горячую речь на татарском.
Едем вчера в машине. Мне звонит В.
В. - непростой судьбы человек. В анамнезе обе чеченских войны, шрамы, которые напоминают - и снаружи, и изнутри, пара-тройка жен, две дочери от разных жен и еще сын как награда, алкоголь как средство спасения (уже позади) и ангел-хранитель, который уберег от всего, а прямо сейчас привел в Мурманск, в монастырь.
Я включаю громкую связь. Я в основном говорю по громкой связи - если ситуация позволяет, мне так комфортнее.
В. говорит: "Ириш, слушай. Я через три дня еду из Мурманска в Краснодар, домой. Сейчас у меня три дня свободных. Есть что-то, что я просто обязан увидеть?"
Я задумываюсь. Потому что где я, а где Мурманск. И потому, что В. уже присылал мне фотку с Алешей. Фотку двух радуг над Кольским заливом. И что-то по мелочи. А кроме этого я в Мурманске знаю только магазин "Свежая рыба" слева от вокзала. Но вряд ли В. довезет в Краснодар поездом палтуса свежим.
Тут включается мама. Она знает всю историю В. И почти что голосом мамы Миши Козырева диктует: "Миш, это Ирина мама. Слушай. Можешь съездить в Ловозеро. Там очень интересные экскурсии к саамам. Но саамы с шаманами и бубнами, если тебя это может увлечь, не езди. Ты же только из монастыря. Езжай тогда в Росляково. Там отличный музей военной техники. Тебе подойдет. И вот еще что. Главное! Не ходи в "Меридиан". Там все ключевые проститутки города. Просто не ходи туда. Ну, или если пойдешь, то заходи только чтобы покушать..."
В. ржет. И говорит: "Ой, спасибо. Спасибо!!! Даже покушать не пойду в "Меридиан".
И присылает фотку. Букет одуванчиков мурманских мне.
И настроение улучшилось.
|
June 22nd, 2019
01:00 am - Будущий адмирал
На вчерашнем фото я с будущим адмиралом. Но, наверное, лучше по порядку, да?
Я ехала в метро. Одну станцию надо было промчать. Гостиный двор – Василеостровская. Зашла – и в толпе ровно напротив меня оказался будущий офицер. В парадной форме. Со значком «Отличник учебы». Знакомым лицом. В будущем знакомым лицом. Ну, когда ты смотришь сейчас и понимаешь, что вы знакомы, хотя вы еще не. И у меня внутри ёкнуло.
***
Такое было уже. Когда не стало Женьки Исаева, то как-то всплыл вопрос, откуда мы с ним знакомы. Мы из Полярного, но Женька старше. Он из другой школы. И вообще. Помню, мы встретились с девчонками из класса. Обсуждали, кто откуда знает Женьку. Ирка с ним познакомилась через МЧС. Юлька с Алкой еще в Полярном, давным-давно. А я…
…Смешная история. Я училась на первом курсе, и где-то ранней зимой увидела на платформе на Невском ребят в черных шинелях. И мне в голове сразу просквозило Полярным. Я подошла к крайнему с паролем: «Я из Полярного!» И он тут же откликнулся: «И я. Евгений!» А потом оказалось, что моя бабушка – его классный руководитель. И у нас была тыща поводов познакомиться раньше, я знала хорошо половину бабушкиного класса – и училась в музыкалке с Таней и Олей Якиманскими. А с Женькой вот так. И мы сразу отправились ко мне в общагу, и в Женьку влюбились все мои соседки, и дальше понеслось. И случилась дружба.
***
И вот "Василеостровская", и Отличник учебы тоже вышел из вагона. Стоит рядом со мной на эскалаторе, и нам ехать 3,5 минуты.
И я говорю: «Как тебя зовут?»
И он тут же откликается: «Алексей».
А я говорю: «Ира. Я из Полярного».
И Алексей (пароль – отзыв) говорит: «Я из Гаджиево».
И все понятно. И дальше можно говорить на понятном нам языке. И я рассказываю историю.
«Леш. Такое дело. У меня был одноклассник. Димка. Мы в школе сидели за одной партой. И не дружили. Дрались. Он считал, что я противная. Я считала, что он вредный. А он вырос и стал командиром подлодки «Оренбург».
А «Оренбург» стоит в Гаджиево, надо заметить. И на этих словах Леша уже понял, про какого Димку я говорю. Ну потому что мир тесен. И шесть рукопожатий не нужно.
«И вот, - говорю. – Дима заканчивает Морскую Академию…»
«Да, - говорит Леша. – Завтра выпускной. А сегодня был выпускной в военных училищах. И мы, - кивает на свой парадный вид, - обеспечивали…»
«Ага, - киваю я. – Поняла. Так вот. Димка вот-вот станет контр-адмиралом. И это невероятная гордость. И радость. И знаешь, у тебя еще все впереди…»
«Да, мне еще год учиться!...»
«…Но я очень хочу, чтоб это была история и про тебя тоже».
«Спасибо!» - говорит Леша. И улыбается. Мы почти наверху. Меньше полминутки до финиша. И до момента, когда мы пожмем друг другу руки.
И я улыбаюсь тоже.
И тут Леша говорит: «У меня отец адмирал…»
И я все понимаю.
«Значит, я по адресу. И другой дороги нет».
И он смеется. И я. И это такая невероятная гордость. И радость.
За мой Северный флот. За мою Россию. За мальчишек, с которыми сидишь за партой, а потом они смотрят на тебя из телевизора. За тех, кто вчера выпустился. И за тех, кому еще год учиться. Чтобы потом пойти по дороге отцов и дедов.
А сегодня в нашем чатике одноклассников фото Димки в парадном мундире. Его диплома с отличием и золотой медали. И почему-то я чувствую себя под защитой. Мне так ценно и так тепло от этого всего. И я смотрю на фото с будущим адмиралом. И обещаю себе, что и фото с контр-адмиралом у меня тоже почти в кармане.
|
June 1st, 2019
03:59 pm - С Днем Северного флота!
Северный флот.
Флот моего детства.
Самый молодой флот России.
Самый главный флот моей жизни.
Сядешь вечером на подоконник в детской - погрустить - за окном фонарь, в свете фонаря - метель, внутри метели бегут, подгоняемые ветром, человечки в черных шинелях.
Выйдешь из школы (если ветер раз) - и с двух сторон тебя встанут мальчишки в черных шинелях. И доведут до дома. Молча, почти не улыбаясь. Но немножко все-таки улыбаясь.
Выйдешь в полярную ночь из подъезда в школу - справа и слева человеки в черных шинелях. Незнакомые, но отчего-то родные.
Сядешь в автобус во Вьюжный - пол-автобуса будет в шинелях. Выйдут у поворота на Гаджиево, лягут грудью на ветер. И, может, кто подкинет.
Горжусь своими одноклассниками. Горжусь, глядя на звезды на погонах и не глядя на звезды на погонах. С праздником, ребята! С Днем Северного флота!
Северный флот! Спасибо за тебя! Спасибо за твоих парней. От матросов до адмиралов. А прежде - до контр-адмирала. Спасибо за твои подлодки и надводные корабли. Спасибо за то, что все под контролем. Что мы растим детей. И празднуем сегодня - вместе с вашим днем - день защиты детей. Улыбаюсь - это вы их защищаете. Наших детей. И благодарна безмерно.
#полярный
|
May 15th, 2019
01:02 am - Выставка "Ван Гог и Гоген", лофт-проект Этажи
Как я узнала о Ван Гоге? О, это не очень-то история. Мы жили на Полярном, и мама работала в соседнем городке, Вьюжном, в ГОРОНО. И обо всех спорных случаях узнавала первой.
В тот вечер нам позвонила заведующая ГОРОНО и сказала, что мальчик из 7Г отрезал себе ухо. Я этого не слышала. Зато видела, как мама побледнела. И сказала в трубку: «Ван Гог, блин».
И мне понравилось, как это звучит. И я расспросила маму подробно про Ван Гога. И узнала про мальчика из 7Г.
***
Это 10 лет назад появились публикации, где немецкие ученые настаивают, что Ван Гог не при чем, и мочку уха ему отрезал Гоген. А раньше такой версии не было. А теперь есть.
…Да что там версия. Сейчас целая выставка есть в Этажах: «Ван Гог и Гоген». И мы с Ясей и няней Светой на ней были.
Предвосхищая вопросы - понятно, что это репродукции. Энергетику подлинников не ждите. Но зато это очень качественные репродукции. Того самого размера, что подлинники. В большом количестве (я не представляю, чтобы было возможно собрать эту всю коллекцию подлинников в одном месте). И на одну тему. Ван Гог и Гоген.
Я вообще люблю открывать мир. Люблю открывать его с Ясей. Люблю уделять время детям порознь: поход куда-то с одним ребенком – это как тет-а-тет. Смотреть в глаза и сверять курсы. И это был тот самый случай. Когда я смотрела и видела – а девочка-то выросла, мама!
Там была интересная экскурсия. Не занудная, живая, яркая. И Яся была единственным ребенком среди слушаталей. И она ни разу не отошла, не присела, нет. Слушала внимательно, всматривалась в картины, читала подписи, хмурилась, удивлялась, когда название картины было на первый взгляд совсем не соразмерно сюжету.
Экскурсия длилась минут сорок. А потом еще столько же мы ходили по выставке, вглядывались в сюжеты, обсуждали подсолнухи, взгляд Ван Гога и Гогена на автопортретах, почтальона («Чаще почтальона Ван Гог писал только себя»), возвращались к «Цветущему миндалю» (я вспоминала тайский миндаль в цвету) и «Звездной ночи». И не могли уйти.
Магия.
А потом мы сидели рядом, болтали, ели. И Яся рассуждала о выставке так здраво. И у нее в голове вообще не путались работы Ван Гога и Гогена. Даже в тот момент, когда у меня настройки сбились.
А еще я вспомнила, что мне говорил психолог по другому поводу. Я рассказала сложную ситуацию относительно Яси, и он сказал: «Это отличный повод для начала большого разговора. Большого и честного разговора. Попробуй не слиться, а начать этот разговор. И увидишь, что выйдет».
С тех пор я на каждую ситуацию смотрю как на повод. И выставка в Этажах была для меня отличным поводом поговорить с Ясей – и о Ван Гоге с Гогеном. И об их сложных взаимоотношениях. И о том, что Гоген был успешен, а Ван Гога содержал брат. О зависти. О шизофрении. О том, что не все сбылось. О признании Ван Гога после смерти. О многом.
У меня, кстати, «Письма к брату Тео» долгое время была настольной книгой. Правда. И время от времени она снова ею становится. Рекомендую.
P.S. Выставка продлится до конца июня. Кстати, в Этажах проходит несколько выставок сейчас. И этажом ниже, например, выставка «Вдохновение Японией». И там тоже есть работы Ван Гога, Гогена, а еще Моне и Тулуз-Лотрека. Мы думали сходить. Но поняли, что не хочется перебивать послевкусие Ван Гога и Гогена. В другой раз. А вы можете сразу! Два в одном!)
P.P.S. Вы не поверите, наверное. Время было советское. Медицина тоже. Маленький северный город. Но ухо тому семикласснику пришили. Его положили в целлофановый пакет, обложили льдом и повезли в Мурманск. Не помню, как того парня звали до. А после его, понятное дело, звали Ван Гогом.
https://art-ekspo-events.timepad.ru/event/953198/
( И несколько фото с выставкиCollapse )
|
May 11th, 2019
04:00 pm - Я помню. Я горжусь.
Мы учились классе в 3, наверное. И нам дали задание – 9 Мая поздравить ветеранов. Каждой «звездочке» дали по адресу и по три гвоздики. Наша бабушка-ветеран жила в ветхом двухэтажном доме-бараке, по пути к выезду из города. На Космомольской. Этот дом потом снесли.
Учительница, Галина Павловна, на классном часе объясняла нам, как себя вести. Ветераны и так 9 Мая очень много плачут, и потому нам надо побережнее. Подарить цветы и рисунки, что мы нарисовали на рисовании. Поблагодарить за Победу. И идти по домам.
Мы сначала долго искали квартиру. Потом толкались в затхлом подъезде с влажными стенами. Боялись позвонить. Потом позвонили. Протолкнули Димку вперед, чтобы он дарил цветы и говорил слова. Бабушка-ветеран была старая, но не очень старая. Еще крепенькая. Пригласила нас внутрь. Мы зашли – шестеро – и в прихожей места не осталось. Потом сидели в комнате, бабушка вытирала слезы, благодарила нас, что-то рассказывала.
Не помню ничего. Помню только кружевные накидки на подушках. И пустую комнату, в которой кровать да стол. Ничего лишнего. Мы так и сидели на кровати.
Уже прошло полжизни после детства.
И такое счастье, что наши дети идут след в след за нами. Им есть кого благодарить за Победу. Вытираю слезы и монтирую видео, как вчера прабабушка Сережи К. пришла в класс и рассказывала о войне, о голоде, о том, как она умирала – и выжила.
И Рома сказал: «Вы, пожалуйста, живите дальше. Живите еще дольше!»
Я вытираю слезы и смотрю, как прошел праздник в Полярном. В Полярном уже белые ночи. И потому для праздничного салюта нет смысла ждать вечера. Можно палить и днем.
Я вытираю слезы и смотрю на Гошу на «Бессмертном полку» - под проливным дождем у монумента в Некрасово.
Я…
Я зашла вчера в школу и задрожали руки.
В холле вышагивал-репетировал Почетный Караул. Семиклассник во главе, третьеклашки за ним. Левой. Левой.
Опаздывали ветераны на концерт. Их встречали у школы – как самых дорогих гостей. Не знаю, зачем я написала «как». Просто – их встречали. Самых дорогих гостей.
Алина рассказывала со сцены стихотворение – то самое, которое я рассказывала в 3 классе со сцены. «Тот самый длинный день в году. С его безоблачной погодой. Нам выдал общую беду. На всех, на все 4 года».
Минута молчания.
Бессмертный полк. Яся несла бабушку-блокадницу, Фаину Ильиничну. А Рома («Живите еще дольше!») – моего дедушку Павла. А Лиза – дедушку Федора. И видеть своих дедушек в руках просто-детей – оно, оказывается, до слез. Пишу и плачу.
А потом дети вручали ветеранам гвоздики.
И обнимали. И целовали.
И ветераны не спешили расходиться.
И старшеклассник прибежал с плоскогубцами и чинил бабушке-ветерану палку, откуда выпал винт. И она обнимала его как внука.
А я уже не могла снимать. Руки дрожали. И сейчас дрожат.
Я помню. Я горжусь.
( +3 фотоCollapse )
|
May 6th, 2019
04:32 pm - Вечная память
Не нужна теория шести рукопожатий. В списках погибших знакомые. Как увидела название рейса "Москва-Мурманск", сразу об этом подумала. Североморск, #Полярный, Снежногорск. Мы с вами.
Как страшно это. Упокой, Господи.
*В прямом эфире представительница следственной группы подтвердила гибель 41 пассажира рейса #SU1492 Москва-Мурманск. Не "неизвестную судьбу", а именно гибель.
На борту было 73 пассажира и 5 членов экипажа. Выжило 33 пассажира и 4 члена экипажа.
**У Мурманска сегодня мог бы быть праздник. Мы учились в первом классе, когда 6 мая Мурманску присвоили звание Города-Героя. Но теперь праздник навсегда окрашен горем. С завтрашнего дня у города трехдневный траур. Мурманск, ты герой. И мы с тобой. Вся Россия.
|
04:25 pm - Остров Яя, продолжение
Друзья! Уже прошло 6 дней после окончания голосования за премию "Хрустальный компас", где вы голосовали за открытия, сделанные в Арктике моряками Северного флота.
Пока организаторы конкурса не объявили официальные итоги, я прочту благодарность от PR-службы Северного флота: "Нам очень понравилась мысль, которую высказал один из поддержавших нас подписчиков: борьба шла за престиж профессии. И мы её знамя не уронили!
Хочется сказать спасибо всем, кто был с нами. Голосовал, волновался, интересовался, как мог помогал. Кому мы подарили надежду и с кем мы прошли волнительный месяц марафона. Мы получили Ваше признание!"
А еще спасибо от меня лично. Каждому. За каждый голос. Мы ждем итогов. Пока "пьедестал почета" все тот же, что и был на момент голосования: двум лидерам, заблокированным за накрутку голосов, не сняли накрученные голоса. Они впереди. И я с волнением смотрю на эту ситуацию. Мне странно, неприятно, больно и... и волнительно. Как будто есть надежда, что, пока еще не объявлены итоговые результаты, есть надежда на честность. Посмотрим. У меня есть голос, чтобы говорить об
этой ситуации вслух. И есть тысячи людей за моей спиной. Кто поддерживает честные решения, Северный флот, риски и силу духа.
А тем, у кого есть 10-15 минут, короткий фильм о покорении Арктики. От Андрюхи Трубицына (остров Яя, я уже зря это напоминаю) привет на 14 минуте. Время 13:40, если точнее. Я смотрела фильм - у меня замирало сердце. От того, как это было по-настоящему, по-мужски, с реальными рисками, с невероятной красотой, как там пахло подвигом, мужскими решениями, делами для будущих поколений и победой над собой. И вообще - Победой. И гордость накрывала. От того, что Россия возобновляет свое присутствие в северных широтах. Там, где только медведи и моржи. И мы теперь. Опять.
Спасибо вам, ребята. И тем, кто открывал проливы, острова и бухты. И тем, кому не все равно.
http://rus-compass.ru/projects/
#хрустальныйкомпас
|
April 29th, 2019
04:45 pm - Остров Я-я
#полярный
Потому что я с Севера, что ли... Молчать не могу. Но не только поэтому.
Яся, конечно, считает, что женщины крутят планету. В целом. И она в частности. Щас объясню, в чем дело.
Мой одноклассник Андрюха открыл остров в Баренцевом море. Назвал остров Я-я. Яся считает, в честь нее. По первой и последней букве имени. У нас есть другая версия: был пьян на радостях, и когда спросили "Кто открыл остров?", он сказал: "Я!" Не очень твердо сказал. Получилось: "Я...я!"
Сегодня последний день голосования на национальную премию. Там не только Андрюхин остров. Там еще другие острова, проливы, бухты и мысы. Но мне и острова Я-я достаточно.
Проголосуйте, плиз. Регистрация не нужна. Только нажать кнопку "Голосовать" и ввести буквы капчи. Все!
Репосты, пожелания победы (мы отстаем на пару тысяч подписей) и активность - все зачтется. Мы с Ясей будем вам желать любви, бабочек в животе и чтобы в 70 хотелось мороженого и секса, а не валокардина и тертой редьки.
Голосуем! И больших вам открытий!
http://rus-compass.ru/projects/6273/index.php?PAGE_NAME=vote_result&VOTE_ID=1046&VOTE_SUCCESSFULL=Y&#poll1046
|
April 28th, 2019
12:35 am - Первая Пасха
Не афишировали, скрывали, даже с детьми осторожничали – чтоб не проболтались.
Мама из семьи, где про Бога особенно не говорили, но жили по заповедям.
Папа из семьи военного, коммуниста. Где бабушка была старостой церкви. То есть тоже – не до разговоров было, но папу тайком-тайком бабушка окрестила Георгием.
Мама была старшей пионервожатой. Папа – парторгом. Своё Крещение в 3 года я немного помнила. Была уверена, что нарядный дяденька в странной одежде, который водил нас с кузеном дома вокруг тазика – Дед Мороз. И водит он нас с братом хороводом, потому что у нас свадьба.
Сестру крестили поздно: лет 12, что ли, ей было. Крестили заодно с бабушкой, маминой мамой. Бабушка надела новый белый лифчик и трусы. И пообещала теперь молиться «отче наш», а не «аля бисмиля», как неслось из мечетей в Казахстане, где бабушка родилась.
Крестики мы не носили. Да никто не носил – в голову не приходило. Чтоб под галстуком, чтоб на физкультуре видели? Позор! К тому же папа при должности. (Вспоминаю географичку: «Ира, у тебя папа парторг, а ты колбасу в столовой не ешь! Как ты так можешь его позорить?»)
***
Жили мы в Полярном, на краю города, на улице, в самом конце которой (два дома за нами, и вверх, в сопки), стоял храм. Старенький, деревянный.
Он был закрыт долгое время. Не видела я, чтоб кто-то туда ходил. А тут перестройка-оттепель, и начались разговоры, что храм открылся.
С нами жила бабушка. Мы ее звали Риточка: она была не кровной бабушкой, двоюродной, приходилась сестрой папиной маме. Риточка работала в школе учительницей русского и литературы, и, как только храм открылся, пошла туда помогать. По вечерам рассказывала, откуда приехал служить батюшка в Полярный, какие в храме деревянные полы и разваливающаяся лестница, как печь просфорки… Как бы между делом, но семена проклёвывались. И не то, чтоб до этого мы с сестрой в храмах не были – были, наверное. Но все это было или экскурсионно-познавательно: «О, фрески! 16 век! О, икона Троица, узнаешь?» или «Поставить свечку на дорожку». А тут – храм. Рядом. Иди – не хочу. 10-й класс.
Нет, я не шла. Не то, чтоб не хотела. Просто не шла: кажется, к этому времени папа перестал быть парторгом, и все содержимое его кабинета переехало ко мне под кровать: там лежали коробки с партбилетами, какие-то папки, и все это было дополнено белым гипсовым бюстом вождя.
Вождь не пускал. (Смайл).
И тут мамин День Рождения. Воскресенье. 18 апреля. К маме на День Рождения приехали гости из соседнего городка, Вьюжого: родители с двумя детьми. Приехали накануне, в субботу. Чтоб отпраздновать, утром проснуться, выпить молочного коктейля, закусить холодными чебуреками и после обеда уехать.
Примерно так было всегда: мы ездили к ним на праздники с ночевкой, они к нам. И этот мамин ДР не должен был стать исключением. Но…
…18 апреля в том году праздновали Пасху. Нет, мы знали что на Пасху пекут куличи и красят яйца. Рита нам и пекла, и красила. И дети во двор выбегали яйцами чокаться. Ну и всё. В подробности не вникали, яиц и куличей было довольно. А тут гости приехали, им накрыли какой-то небольшой стол, а-ля чай с сухариками, и мама сказала: сегодня Пасха, потому банкет – только после полуночи. Я помню, как все удивились. Ну то есть сначала все подумали, что это розыгрыш, не иначе. И посмеялись. Потом – посмотрев на часы (до полуночи времени еще было ого-го, а без вина и салатов не пелось и не плясалось), гости деликатно уточняли у папы, что это на маму нашло, и нельзя ли как-то переиграть ситуацию. Папа дипломатично подходил к маме. Мама выглядела смущенной, но не сдавалась. Мы, дети, были вне закона, и вовсю ели вкусности. И удивлялись тому, что это чудят взрослые.
Часов в 10 вечера Рита сказала, чтоб все сейчас же садились за стол: «Наташенька, я помолюсь за всех, отмолю, ты уж не мучай гостей».
К этому моменту в гости пришли и соседи. Правда, за них я не переживала - жили они рядом. и в случае полного помрачения рассудка моей мамы, могли подкрепиться у себя дома. А вот гости из Вьюжного, которые знали маму и папу с точки зрения «старшей пионервожатой» и «парторга», точно мучились. И от голода, и от непонимания, и от того, что перевести затянувшуюся игру в шутку не выходило, и от того, что вот сейчас, с этого самого момента, их дорога расходилась с дорогой нашей семьи…
Кажется, мама вняла увещеваниям Риты. Папа наскоро накрыл походный столик, как будто и не праздничный еще, а так. Открыли вино, выпили, закусили салатами, на часах было что-то около одиннадцати, и… решили идти в храм.
Все вместе. 11 вечера. Военный городок, где в это время гуляет только патруль. И человек пятнадцать, которые идут в храм.
Мы, дети, в храм не заходили: погуляли вокруг и быстро вернулись домой. Не оттого, что нам было не любопытно. Вовсе нет - людей оказалось неожиданно много, а лестница, что вела на второй этаж, где служили, была реально ветхой. Взрослые сказали нам погулять и возвращаться домой. Мама с папой зашли внутрь – потом они рассказывали нам про службу, и кто там («никогда бы не подумала!») еще был из знакомых. Гости, для которых мамин ДР был практически испорчен, вернулись домой вместе с детьми.
Ночью всё было – но первым тостом славили не маму, а воскресшего Христа. А дальше – все как обычно. И будто не было этого «отложенного» праздненства, и будто все было как всегда, и на следующий день все уезжали довольные, и почти забыли мамину придурь.
И я бы забыла. Если бы с той ночи не начался путь к Вере.
- Что тогда на тебя нашло? – спросила я как-то маму. Много лет спустя.
- Не знаю, - мама покачала головой. – Просто не могла иначе. Вот вообще.
А как иначе-то могло быть? В ту ночь произошло убийство трёх монахов в Оптиной пустыни.
Все как тогда. 2000 лет назад. И сейчас.
И... Христос воскресе.
P.S. Упокой, Господи, души мучеников: иеромонаха Василия, иноков Трофима и Феропонта.
Иеромонаху Василию в том, 1993 году, исполнилось бы 33 года. Не исполнилось. Последняя запись в его дневнике была такой: «Духом Святым мы познаём Бога. Это новый, неведомый нам о́рган, данный нам Господом для познания Его любви и Его благости. Это какое-то новое око, новое ухо для ви́дения невиданного и для услы́шания неслы́ханного. Это как если бы тебе дали крылья и сказали: а теперь ты можешь летать по всей вселенной. Дух Святый — это крылья души».
|
April 18th, 2019
11:25 am - Быть в потоке - как оно работает?
Сейчас расскажу, как все происходит в моей жизни. Ничего специального, такая прошивка, такие настройки, такой поток.
Когда я училась в школе, у нас была директор, Татьяна Николаевна. А потом в этой школе училась моя сестра Инна, и директор была та же. То есть Т.Н. была в жизни нашей семьи 15 лет. А мы были девочки непростые. Ну, в смысле, не беспроблемные.
Меня сначала переводили из одного класса в другой, потому что у меня был конфликт с одноклассниками.
Потом меня троллили две учительницы. И чтоб ситуацию скорректировать, мама тоже обращалась к Т.Н.
Потом я почти год лежала в больнице, а когда выписалась, то учителей командировали мне на дом - догнать программу.
Когда стало ясно, что мне светит медаль, то Т.Н. порекомендовала пересдать труд за 9 класс, тема "вязание носка. пятка". И медаль случилась.
А потом была моя сестра, со своим сценарием.
А мама все это время работала в ГОРОНО, и они с Т.Н. встречались на рабочих гороновских поверках и ездили в командировки в Мурманск на курсы повышения квалификации. Дружили на почве работы и уважали друг друга.
Прошли годы, мы закончили с сестрой школу, родители уехали с севера, Т.Н. возглавила ГОРОНО, отработала там довольно долго.
***
Я собиралась в феврале на Север, на встречу одноклассников. И мама говорит: "У меня к тебе никаких особых просьб нет. Единственное, если получится, передай привет Татьяне Николаевне. Я со всеми на связи, а с ней нет. А жалко".
Я пожала плечами - как я найду Т.Н.? У нас даже учителей в Полярном не осталось почти наших. Витек - обжшник и информатик, начальник МЧС. Не о том. Но киваю. Передам.
Программа визита насыщенная.
Встреча с одноклассниками в школе.
Встреча на базе отдыха с посиделками до утра.
Экскурсии в соседние города: Гаджиево, Снежногорск.
Экскурсия на подводную лодку.
Катания на хасках.
Вечер мурманского палтуса и лангустинов.
Вечер в гостях, где манты.
Посиделки в кафе кавказской кухни.
Перебежки по городу (-26).
Покупка сувениров.
Бесконечное общение и встречи.
И массажи нон-стопом. Стоит только зайти домой и помыть руки.
4 суток в Полярном пролетели вжих! - из них на сон было отведено 15 часов всего. Остальное время не до сна.
И тут я говорю своей подруге Ольге: "Идем еще, мне надо в мою бывшую квартиру в гости. Я точно знаю, что хочу увидеть стены моего детства".
Ольга трусит. Говорит: "Ты что, 25 лет прошло! Кто тебя пустит!"
Ольга трусит, но понимает меня - в ее бывшей квартире мы были. Там сейчас магазин трусов и носков. Мы купили там полный комплект носков на память.
Муж другой подруги, Зойки, услышав меня, говорит: "Смотрите на окна: если стеклопакеты, то люди приличные, не алкашня, пустят". Мы как раз проезжали мимо моего дома. Посмотрели - не алкашня. Стеклопакеты. И пошли с Ольгой.
Набрали на домофоне номер квартиры. Спрашивают: "Кто?"
Я говорю: "Я здесь жила 25 лет назад, хочу к вам в гости!"
Дверь, как в сказке, отворилась.
Нас встретила молодая женщина - чуть моложе меня. У нее на руках была малышка двухлетняя. Мальчик-девятиклассник сидел в моей комнате за компьютером, рубился в игры.
Мы с Ольгой сняли обувь. Я и куртку сняла. Катя нас провела по всей квартире. Там была перепланировка. Но узнать мое детство все же можно было. Кухня оказалась мега-крошечной. Непонятно, как мы там помещались вчетвером. Детская - для тусовок, где было по 10 человек, тоже казалась маловата.
Я зашла в родительскую спальню. Оценила расстояние до входной двери - когда у меня была сломана нога, одноклассники во время эстафеты на костылях пролетали это расстояние за 3 секунды. Вздохнула - вот было время!
Мы разговорились с Катей. Она рассказала, что сама она из Волгограда. Работает учителем физкультуры в школе. Что малышка ходит в садик. Что их крестная - дочка бывшего директора нашей школы. ("Помните Татьяну Николаевну?") Что они часто видятся. И что Татьяна Николаевна сейчас живет и работает в Мурманске.
DONE!
Ну и вот. Никаких спецусилий. Такие прошивки. Подарки судьбы. И "быть в потоке".
|
March 7th, 2019
01:32 am - Одноклассники и масленица
Эта история о том, как Яся сказала: "Мама, я не понимаю, как решать эту задачу".
А я сказала: "Ок. Тогда раз папа на даче, едем к Диме. Дима был в моей октябрятской звездочке, и он с детства легко решает любые задачи. И с твоей уж точно справится".
И день - накануне масленицы - был томным, и вечер тоже, и время летело, летело. А когда вышли на улицу, там была совсем полярнинская метель. Сели в машину и позвонил Андрюха. И...
...и снова перевернул душу и все дела.
Я знаю, знаю. Я уже всем надоела с тегом #полярный, и сколько можно это все.
Но это же тег #петербург. Правда, еще месяца не прошло, как в Лешиной-Ксюшиной кухне мы пили чай и не чай, и вот. Сидим на кухне в Питере. И Леша с Ксюшей решают с Ясей задачи.
16 деревьев посадили в 5 рядов. А 6 ряд не досадили. А вообще, наверное, деревья продаются по 100 штук. И что тогда делать с оставшимися 4. Отдать их информатику и трудовику? Или что?
И мы сидим на кухне, ржем в голос, Ксюша записывает решение, Яся флиртует с Лешей, а я про себя бубню: "Это та же Ксюша! Которая жила всю жизнь - и сейчас живет! - за стенкой моей полярнинской квартиры. И которая со мной не очень-то здоровалась во дворе. Потому что она была на 2 года старше чем мы, мелкота".
16 деревьев. В 5 рядов. И шестой ряд надо засадить. А там посмотрим. Весна наступила. Питер заметает сурово, по плечи. Не прорваться. Но весна наступила, и значит, отпустит.
***
И едешь потом в метро. Смотришь на свои желтые ботинки. Выходишь под метель. Держишь детей за руки. Держишь себя в руках. Держишься.
Держишься и уже не думаешь про 5 рядов деревьев по 16 штук в каждом. Да потому что о другом уже думаешь.
|
February 25th, 2019
05:44 pm - Живилов Андрей
В Ясиной школе сегодня был концерт, посвященный выводу советских войск из Афганистана.
Дети читали стихи. Пели. Танцевали. Все о горах и о душманах. Я не знаю, они знают, кто такие душманы? Не знают? Представляют, где он, Афганистан?
…А я опять о своем. О Полярном. О том, что однажды в школьной столовой сдвинули к стенам столы, поставили стулья – получился зал. Это был какой-то концерт – то ли по случаю окончания четверти, то ли еще что-то такое. Стихи, грамоты, все как всегда.
Пока на сцену не вышла директор школы.
Мы примолкли. А она срывающимся голосом рассказала, что в Афганистане погиб ученик нашей школы. Живилов Андрей. Рассказала, что как раз в декабре (шел 1985 год) Андрей был назначен в разведдозор корректировщиком огня минометной батареи. Благодаря тому, как он передавал на батарею точные данные, противнику был нанесен серьезный урон. Но в этом же бою Андрей Живилов погиб.
На сцену вынесли портрет Андрея. Он был не очень похож на ученика. Даже на старшеклассника был похож не очень. Но я смотрела, смотрела, смотрела на этот портрет – и погоны, форма, взгляд – все растворялось. Оставался мальчишка.
Потом директор прочитала письмо, которое Андрей послал учительнице. И которое она получила совсем недавно – письма из Афгана шли долго.
«Здравствуйте, дорогая Людмила Васильевна! Пишет Вам ваш бывший ученик и разгильдяй Живилов Андрюха. Здесь по местному исчислению 1364 год. Служить нелегко, конечно, но ничего, человек привыкает ко всему. Привыкнем! Осталось всего 446 дней. Очень хочется домой, в Союз. Только здесь по-настоящему осознаешь, что для тебя значат такие понятия, как Мать, Родина, Друг, Любовь. Прошло детство, прошла незаметно юность. Я уже мужчина, более того: я солдат. Солдат в прямом смысле этого слова: я воюю…»
А дальше было письмо от комвзвода: «Тот последний бой его был для нас тяжелым. Ваш сын, будучи ранен, сделал все, что мог, но вражеская пуля оказалась для него смертельной…» За мужество и смелость Андрей Витальевич Живилов награжден орденом Красной Звезды (посмертно).
Учительница химии написала стихи и положила их на музыку. Их прочли со сцены – и они легли прямо в сердце.
Свой солдатский долг выполняя
Далеко от холодных морей,
От душманов друзей защищая,
Пал геройски Живилов Андрей.
Здесь учился он в нашей школе
Вот за этой партой сидел.
И манило мальчишку футбольное поле.
Шаловлив был немного, но ловок и смел.
За два года немало пройдено:
Бой за боем – судите сами…
Он служил и помнил о Родине,
Он служил и думал о маме.
Объявили минуту молчания. Мы встали. Многие плакали. Я тоже. Андрей уже не был незнакомым взрослым дяденькой. Он был свой. Родной. И не верилось, что он уже не вернется.
***
Для меня Афган – это Андрей. И «Черный тюльпан» Розенбаума.
Я рассказывала сегодня про все это на школьном концерте. Ну потому что не знают дети о войне. И не узнают, если не мы. И тогда зря, что ли, Андрюха не вернулся?
А потом девчонки-одиннадцатиклассницы пели. Хорошо пели. Одни, без мальчишек. Мальчишки сегодня на сборах. Ну и вот.
***
Да. И сразу будто минус 25 лет. И будто на сцене наши мальчишки-девчонки. И все еще впереди. И все еще живы. И счет потерям не открыт.
|
February 22nd, 2019
01:15 pm - Информатик и гарем
Было так холодно, что не спасал на тинсулейт, ни холлофайбер. Сигнал из мозга не достигал кончиков пальцев - пальцы моментально становились чужими и каким-то металлическими. Термос спасал, правда. Там был чай с каким-то чабрецом и с Егермейстером. (Егермейстер все не заканчивался. Он тут из поста в пост. Но у меня есть подозрение, что это были разные партии).
А если не считать двух охранников в нижнем ряду (смайл), то фото называлось бы "Информатик и его гарем".
И я смотрю и думаю про нас всех.
Про Димку, с которым мы с 1 класса в одной звездочке. В горе и радости. И даже в юности, когда были друг от друга далеко, было как будто ясно, что это временно. Что придет время, и мой сын научит его сына слову "жопа". И нам будет нечего скрывать друг от друга. И можно будет хвастаться не опасаясь зависти. Помню, что Димка прочел 148 слов на технике чтения. А я 102. И вообще не завидовала. Потому что Димка правда читал очень быстро. Быстрее всех.
Про Ольгу. Которая с Димкой стояла на физкультуре первой. Мы всю дорогу были рядом. А разглядела я Ольгу - вот номер! - в 10 классе. И все еще разглядываю. И где-то восхищаюсь. А где-то злюсь. И везде принимаю. Ну потому что это она, а не я была всегда впереди. Моя роль на физре была проста: шаг вперед и "Расчет окончен!"
Про Витальку. Которого сейчас увидела и узнала в нем того пацана, что сидел на третьем ряду, на четвертой парте, на первом варианте. У Витальки такая манера говорить... Не знаю. Не акцент даже, манера. И сейчас - он открывает рот - и все. Я в 1Б, и Галина Павловна вот-вот начнет раздавать прописи. Или я во 2Б, и сейчас к нам на классный час придут вожатые-пятиклашки. Или я в 3Б, и Виталик протягивает мне в столовке свой компот - мне не досталось.
Я оборачиваюсь назад - а он там. С чуть застенчивой улыбкой. А за ним Катя Котова и Андрюха Лобасов. И хочется остаться там, не возвращаться так уж сразу. Но Галина Павловна строго говорит: "Ира, к доске! Опять ворон ловишь!" И я иду к доске решать задачу про пункт А и пункт Б. И все-таки, между этими пунктами, немного думаю о Виталике.
Про Андрюху. Его нет на фотке. Но Ольга говорит: "Захожу в магазин, за нами какой-то мужик, лицо знакомое. Лицо знакомое, но вспомнить не могу. А мужик такой взрослый, такой серьезный. Внушительный такой! И тут Н. говорит: "Это же Андрюха Лобасов!" А я такая - ну, офигеть. Я-то думаю про себя, что я школьница. А, оказывается, я в столовку в паре стою с таким серьезным дядей. И это какой-то инсайт. Причем суровый. О_о.
Про Ирку Петрову. На Ирку смотрела не дыша вся старшая школа. С 92 по 94 год неотрывно. Ирка и сейчас все та же. Хохочет, улыбается, глаза серьезные, задачи решает слету - и на физике, и в жизни, знает, что хочет, живет не на черновик, как и раньше. И еще там всякое между строк. Про то, что школа смотрела на Ирку не дыша, а Ирка знала, куда шла. И сама делала свои выборы. Мне нравилась Ирка тогда. А сейчас я ее просто люблю. Я на ее стороне.
Про Зойку. У меня с детства качество - я вижу в людях таланты. Я с детства восхищалась Зойкой на трудах. Зойка на трудах и на математике - это были две разные Зойки. Помню, Ева Михайловна, трудовичка, которая обращалась ко всем девочкам на "вы", как в гимназии (Полярный, 90-е годы!), хвалила Зойку без конца. За все. За фартуки, блины, борщи, носки и варенье. За все. У меня история вообще была другая. У меня и сейчас с блинами и борщами проблема. Не то, что у Зойки.
Про Светку. Светка выходила на сцену, цокая каблучками и вела школьные концерты. Голос у Светки был как в "Пионерской зорьке". Я не завидовала, нет. Я сидела в зале и думала: "Вот Светка! Она будто родилась на сцене. Барби в школьном платье!" Светке все давалось как-то легко и звонко. И она сейчас такая же, что интересно. Жизнь над ней шутки шутит, рокировки там всякие проворачивает, а Светка хохочет, цокает каблуками и снова выкарабкивается на сцену.
Про информатика. Мы как-то на уроке набрались смелости и пошли ва-банк. Спросили: "Юрий Николаевич, а какие женщины вам нравятся?"
11 класс. Информатику 30 лет. Он женат. Только что родилась третья дочь.
Информатик остановился. Отложил в сторону мел. Или что там было. И все стало неважно. В смысле, стало неважно все, что было до того. Стали важны только женщины, которые населяют планету Земля.
Мне кажется, тогда наши мальчишки что-то поняли. Про мужчин. И про девочек. И про формулировки.
Информатик рассказывал спокойно, с горящими глазами, руками рисовал силуэты.
Хотелось, чтоб звонок не зазвенел вообще. Он закончил так: "А если все собрать вместе - то, чтобы вам было проще представить - это Ольга Кабо. Не как актриса, а как женский образ".
Я пришла в тот день домой и уселась перед телевизором. Ольгу Кабо не показали. Но я не сдавалась. И через несколько дней целую передачу с ней посмотрела. И разглядела - то, что разглядел информатик. И с тех пор Ольга Кабо для меня - как Натали для Пушкина. Чистейшей прелести чистейший образец.
***
Мы стояли в очереди в магазине. В корзине обещающе плескался алкоголь.
"Юрий Николаевич, - спросила я, как ни в чем не бывало. Таким голосом, будто я не думала об этом 25 лет. Будто это шутка. Фигня какая-то. Ну так, время занять. - А что с женщинами? Какие вам нравятся? Все еще Ольга Кабо?"
...И, кажется, время повернулось вспять. И информатику снова 30. И чертики в глазах. И что-то изменилось, конечно (ну, например, можно покупать с ученицей алкоголь в количествах, которые могут вызвать осуждение), но не настолько.
"Ольга Кабо - да. Но не только Ир, не только. Времени-то сколько прошло! У меня было время рассмотреть женщин пристальней и увидеть то, что не замечал раньше".
Так вот. Картина в зимнем лесу называется "Информатик, его гарем и два охранника". Люблю не могу.
|
February 21st, 2019
01:08 pm - Сидели мы за партой по соседству, мечтали поскорей уйти из детства...
За окном Солнце, а в чашке кофе.
И тот город за Полярным кругом отпускает. Неохотно отпускает.
Как тут отпустишь? Все напоминает.
На балконе лежит копченый палтус ("Мама, ты можешь есть эту вонючую рыбу, когда твоего сына нет дома! Когда сын есть, ты не имеешь права это есть!")
В переписке - костины фотки с огромной треской ("Ира, вези на Север мужа!") и записка от Ж. ("Готовимся с папой в школе рассказывать про Север, лодки и это все").
А, еще М. ложится в больницу и говорит: "Посоветуй, что почитать". Я цинично скидываю М. файл со своей книжкой "Полярный": "Читай, дорогой".
Ну и на рабочем столе - три папки фото. "Полярный", "Полярный 2019" и "Полярный тел".
А от сопок поднимаются облака. Облака понимаются вверх, в небо. И я смотрю - и верю. Что вот тут, на Севере, это единственно возможный вариант.
А в голове зачем-то тикает: "Снег идет из фонаря! он идет совсем не зря! он идет, идет и на ухо, и на глаз. У меня такой вопрос - что бы делал снег без нас?"
Со снегом ясно. У меня такой вопрос - что бы делал Север без нас?
Кто бы называл Екатерининскую гавань Катькой? Кто бы узнавал в ней свое детство? Кто бы думал про туманы, потаённые суда и это все?
Север отпускает, ей-ей. Но вопросы остаются. И любовь никогда не перестает.
( Что там было дальшеCollapse )
|
February 16th, 2019
08:16 pm - На пирсе тихо в час ночной
Знаешь, холодно, темно, ветер еще свистит и забирается под куртку, и, кажется, закоченеешь сейчас. Превратишься в ледышку. Ну потому что невозможно стоять вот так на месте, не дышать, впитывать в себя это все - эту Екатерининскую гавань, эти ледышки у берега, что обманули Гольфстрим, эти дальние огоньки, это твое детство - ты всю жизнь, сколько помнишь себя в Полярном, каталась на санках с сопки над заливом. И все думала - что там, что?
И вот. Твоя девочка выросла, мама.Тайн больше нет. На пирсе тихо в час ночной. Тебе известно лишь одной. И руки дрожат от значимости момента.
Девочка стоит на берегу Кольского залива. Ветер выбивает слезу. И ладно. Можно не стесняться. Не перед кем стесняться.
Девочка стала большой. Взрослой. Стоит. Смотрит. Круг замкнулся. Девочка из Полярного давно живет в Санкт-Петербурге. А здесь она, чтобы увидеть лодку с именем своего города. И передать привет от своего города сюда. На этот пирс. И передать привет себе, сегодняшней, оттуда, издалека, из своего детства. От той девчонки, что стоит наверху сопки и вглядывается вдаль - что там?
А в лодке совсем мало места. Мало воздуха. И немного пресной воды. И в туалете, и в душе - морская. Хорошо, что в супе пресная. И то хлеб. И ты смотришь по сторонам. Не дышишь опять. Ты и не знала, что столько можно не дышать. Ты дышишь, только зайдя в кают-компанию. Там со стен смотрят образы святого Николая. И ты все понимаешь. Не умом, не разумом - кожей. И говорить не о чем. Да и нет таких слов.
А потом. Потом. Потом ты делаешь шаг. Борт узкий. Внизу, прямо под тобой - черная вода.
Черная лодка в черной воде черной полярной ночью. И почему-то хочется плакать. И благодарить. Господа. КБ. Север - с его ветром, морозом и зелеными огоньками там, вдалеке. И этих парней. Твоих вчерашних одноклассников. Твоих сегодняшних друзей. Таких обычных мужиков. Без пафоса. С матом в зубах. С прищуром. С женами, что ждут из похода. Спящих под торпедами. Ну потому что с ростом 182 в каюте не вытянуть ноги. Просыпающихся - и снова живущих ради тебя. Чтобы ты там, в своем Санкт-Петербурге, просыпаясь по будильнику, не волновалась. Граница на замке. Ребята - те, кто спали, проснулись. А те, кто не спали, легли.
И еще что-то там хочется, но трудно сформулировать. И ты стоишь и стоишь на пирсе - пока совсем не превратишься в ледышку. Плевать. Потом, ночью, ты заваришь крепкий чай. Плеснешь в него грамм 50 Егермейстера. И запьешь тройной дозой витамина С. Чтоб утром - как ни в чем не бывало. С дыркой навылет в душе, но как ни в чем не бывало.
А прямо сейчас в ушах звучит из детства: "На пирсе тихо в час ночной. Тебе известно лишь одной".
|
February 12th, 2019
09:51 pm - Люблю не могу
Не спасает.
Не спасает алкоголь.
Мороз не спасает.
Письма редактора.
Эхо из Питера.
Ничто не спасает от пожара в крови и благодарности за. И Гольфстрим так и не даёт замёрзнуть Кольскому заливу. И заиндеветь сердцу.
Люблю не могу.
***
Я и не знала, что у меня такое большое сердце. Но сейчас смотрю по сторонам. Слушаю свой голос. И пишу пальцами буквы. И удивляюсь - какое большое сердце!
Сколько в нем, в этом сердце, любви - к тебе, город. И к вам, кто живет здесь, чтобы оттуда, из-за Полярного круга, греть нас своим северным теплом и топить вечную мерзлоту мира.
Люблю не могу.
( Что там было дальшеCollapse )
|
09:05 pm - Кессонная болезнь
Первые полгода в Петербурге были самыми крышесносными. Не в том дело, что я там что-то употребляла или куда-то поднималась или опускалась. Нет вовсе. Там было про все - про юность, про взрослость, про первые решения, про то, что никто тебе не скажет, что пора спать и можно петь хоть до 4 утра, хоть до 7. Можно прогулять первые пары. Можно броситься в метро на шею Женьке Исаеву (Женька, как ты там, на облаке за радугой?) Можно сутки провести за учебником английского, а потом не открывать его еще два месяца. Можно не верить себе, что раз в неделю у тебя занятия в Эрмитаже. В Эрмитаже, Карл! Можно говорить с мамой нейтральным тоном: "Перевожу статью для эрмитажной библиотеки, торопят", а потом нестись мимо рыцарского зала и египетских мумий, не обращая внимания ни на рыцарей, ни на мумий, чтобы сдать статью в срок.
А потом, не сдав 29 декабря зачет по истории БорисБорисычу, сказать себе честно: "А насрать!" (с) - и поехать все-таки на каникулы домой. В Полярный. И дома приходить в себя. И укладывать в голове обе вселенных. Эту, северную, с тундрой за окном и теплом из всех окон. И ту, что там. Где общага и прорублено окно в Европу.
Каникулы прошли быстро. Промелькнули. И вот папа уже везет меня на машине в Мурманск.
Поезд был около 9 утра, выехали мы примерно в 7. Ехали сквозь полярную ночь. Молчали. Все уже сказано. Что говорить. Вокруг сугробились сугробы.
В ту зиму было много снега. Нет, на Севере и так обычно много снега. А в ту зиму было прямо много снега. Больше, чем обычно. Я носом пришпилилась к окну. Будто пыталась что-то разглядеть в полярной ночи. Ночь рассеивалась неохотно. Рано еще было. Она не рассеялась, даже когда я села в поезд.
А пока мы с папой проехали КПП и выехали из Полярного. Грустилось. И сугробилось. И внутри такое чувство было. Между прошлым и будущим. Позади было все - что прямо сейчас проносилось за окном и оставалось в прошлом. А впереди был Эрмитаж и БорисБорисыч с его зачетом. И вся жизнь. С ее питерскими ценами, снобами, перспективами, открывающимися дверями, талантами, знакомствами, возможностями и сюрпризами.
И тут я остановилась. Так бывает, знаете, если едешь, и уже далеко от дома отъехал, не вернуться, или вернуться, но самолет улетит без тебя и поезд без тебя уедет. А тебя вдруг холодной водой за шиворот - ключи забыла! Или паспорт! И машина еще едет по инерции, а ты уже остановился и ты нигде. Уже не позади и теперь-то точно не впереди. Здесь и сейчас.
А здесь и сейчас был вакуум. Ну то есть он, наверное, наступил уже какое-то время назад. Но прямо сейчас он фонил отовсюду. Так, что было трудно дышать. И в ушах как будто ультразвук какой-то свистел. Как будто от ракеты отделилась первая ступень. И потому назад вернутся не все. И непонятно, вернусь ли я.
Темнота вокруг была. Настоящая полярная ночь. Ноль фонарей. Какие фонари в тундре? Ноль машин - ни встречных, ни попутных. Я вдруг поняла - мы с папой едем уже 40 минут, а так ни одной машины не встретили. И сугробы вокруг. Метра полтора-два. И мы едем, будто в тоннеле. Маленькая серебристая машинка скользит сквозь тундру. И если где-то сейчас инопланетяне наблюдают нас через глонасс или как-то там еще, то эта машинка со мной и папой внутри выглядит как муравей. Мечущийся сквозь сопки. Рвущийся к светлячку-Мурманску.
***
25 лет прошло. И все повторилось сначала.
Только вместо моего папы за рулем был Зойкин папа. И полярная ночь расступилась в полдень. И солнце выглянуло. И сугробы были не такие, как тогда. И тундра в районе Белокаменки ожила и зашевелилась китайцами, строящими нефтяной терминал.
Но это все детали. И кому я вру? Все повторилось сначала.
А Е. говорит, что на фиг, на фиг. Мы бобры (зачеркнуто) бодры, веселы, и средство от кессонной болезни давно известно. Например, для нормального дыхания на глубине 30 м давление вдыхаемой газовой смеси должно равняться (30 м / 10 м/атм.) + 1 атм. = 4 атм.
Но если б все было так просто.
|
January 21st, 2019
05:55 pm - Донат
Донат и Донат.
С ударением на второй слог.
Вообще-то прямо сейчас думается о другом. Но думать о другом так долго невозможно, а просто сесть и писать интервью – невозможно тоже. Так что пусть будет Донат.
Донат приехал на Север молодым совсем парнем – Снежногорска не было и в помине, даже Вьюжного не было, было несколько щитовых домиков у гавани, которая потом стала заводом «Нерпа». По тем домам поселение называли «Щитовая».
Жили в бараке, одни мужики. Топили барак дровами и углем. Удобства – в углу. А дверь попытаешься открыть – не получится. За ночь заметало под потолок. И, чтоб совсем было не скучно, над Щитовой полгода почти было темно. Полярная ночь.
Но полярную ночь сменял полярный день. Завод строился. И город строился рядом с ним. Вслед за мужиками приехали девушки. Стало повеселее.
***
Донат был водителем. Не просто водителем, а Водителем. И водил хорошо. И жилка у него была. И умение хранить тайны. И вообще. Сообразительный он был. Фишку сек на лету.
В лихие 90-е, когда продуктов толком не было нигде, а на Севере не было вообще – черника в сопках и гнилая картошка в овощном, вот и все – Донат возил металлолом от завода на Украину на огромном грузовике, выменивал его там на продукты и возвращался с едой. Потом Донат возил начальников. Возил, возил. Так жизнь и прошла. Умер Донат. На прошлой неделе.
***
Думали, что он татарин. Или кто там. А нет. Оказалось, наш, православный. И вовсе он не ДонАт, а ДОнат. История такая была – его папу ранило в бою в войну, и сослуживец, грузин Дато, под огнем вытащил его с поля боя. Дотащил до дверей полуразрушенного храма. И там раненый дал обет: если выживет, если родится сын, назовет именем грузина. И выжил, и сын родился. Но батюшка, когда крестил малыша, сказал, что нет в православии святого Дато. Пусть будет ДОнат. Так ДОнат стал ДОнатом. А потом ДонАтом. И всю жизнь его звали ДонАтом.
***
На похоронах было тихо. Как-то внезапно умер Донат. Никто не был готов. Казалось, он был всегда. Вот со времен Щитовой. И все за рулем. Туда, сюда, туда, сюда. Кому помочь, кому завезти что-то, кому достать чего.
Тихо поднимали рюмки. Выпивали. Снова поднимали. Не пьянели.
Но Донат – он же был не такой!
И тут встал мой папа. И рассказал историю про Доната. История для мужиков. Девочкам рекомендовано пролистать пост. Там ниже, в ленте, уйма всего интересного.
***
В Щитовой, в бараках, в углу стояло ведро. Параша. Вечером закрывали дверь на улицу, и больше уже не выходили, чтоб тепло не выпускать. Кому надо – ходил в ведро. А утром, - такой был порядок – кто первый вставал из мужиков, тот выносил ведро и начинал топить домик.
Никому, понятно, вставать первым не хотелось. Валялись до последнего, а вставали совсем уж по нужде. А Донат тогда уже был водителем, у него иногда водилось то, что другие и во снах не видели. Он съездил куда-то в командировку, привез дефицитное чешское бутылочное пиво. Угостил кого-то. Что-то осталось еще.
И вот как-то утром все просыпаются, а накануне выпили так прилично. И по обыкновению никто не хочет вставать, а Донат веселый, подшучивает, поджучивает, валяется в кровати беззаботно. Остальные тоже валяются, но атмосфера накаляется, и все хотят в туалет, и каждый думает, что сосед вот-вот встанет. И тут Донат ныряет рукой под кровать. Достает бутылочку пива. Открывает. И начинает пить. Вкусное холодное чешское пиво в темной бутылке. Запотевшее за ночь. С похмелья. Ну вы представили, да?
Ну и все. Мужиков от этой картины вынесло из барака.
А потом Донат еще как-то повторил этот трюк. И еще.
***
А потом Доната раскусили. Случайно. Увидели дырку в стене снаружи. И оказалось, что Донат из своей кровати вывел шланг на улицу.
Мужики, когда узнали, ржали так, что эхо над тундрой неслось до Большой Земли. И как раньше не догадались.
***
На похоронах смеяться не очень принято.
А громко и всласть – так вообще.
Ну тут – косились на моего папу: что говорит-то? – но хохотали взахлеб. Но папа и рассказывает получше, чем я.
Отличный мужик Донат был. Сообразительный.
***
Упокой, Господи, раба твоего. Доната.
|
December 10th, 2018
11:28 am - Понедельник против страхов
Доброе утро! Понедельник - это просто повод.
Повод шагнуть навстречу своему счастью и сбывшимся желаниям.
Вчера провела две личные встречи на тему "Избавление от страхов". Точнее, тема-то была "навстречу счастью и сбывшимся мечтам", но уже второй ход показал, что шагнуть никак. Там страхи и ограничения. И они не пускают. И теперь - есть что сказать.
Однажды Е. сказал про меня: "Ир. Ты, кажется, вообще ничего не боишься!" Я не помню, в каком контексте он это сказал. Но помню, что во мне всплыло при этих словах.
Конечно, есть вещи, которых я боюсь. Как каждый. Но уповаю на волю свыше, на ангела-хранителя и на то, что все сложится правильно и красиво.
А есть вещи, которых я боюсь потенциально. Ну то есть - с учетом, что в каждом из нас живет ребенок - представьте. Я, девочка из маленького северного города, где колготки, потом рейтузы и еще рейтузы. Где шуба неподъемная, а сверху шубы рюкзак. Где шапка давит на уши и оставляет следы на лбу. И снег сечет по лицу. И темно. И ты через темноту идешь сквозь полярную ночь навстречу полярному дню. И ты знаешь три места - дом, школа, музыкалка. И никуда не свернуть с маршрута - потому что тебя знает весь город, и тебя вернут на маршрут. И ты не можешь снять шапку. Или не пойти на музыку. И ты идешь из этой полярной ночи в следующую. Ты не знаешь ничего ни про то, как одеваться красиво, ни как удобно, ни как общаться с новыми людьми, а еще у тебя смешные торчащие уши и неизменные "3" по специальности и сольфеджио. И ты вообще ни в чем не уверена, а тем более, в себе. Тебе иногда хлопают, конечно - когда ты выступаешь на концертах в школе и читаешь стихи. Но тут неясно - тебе хлопают, или твоим ушам.
(Опять вспомнился Е. Он говорит: "Я иногда вдруг забываю, кто я и сколько мне лет. То есть внутри я себя все время чувствую лет на 14-16. И смотрю вокруг и думаю - люди какие взрослые! И что мне сейчас скажет этот взрослый дяденька, когда увидит, что я сделал?")
А тут ты просыпаешься (в смысле я просыпаюсь), и идешь штурмовать мир. И ты идешь в отель 5* брать интервью, а там интерьеры и дрэгон-фрукты с малиной и клубникой в декабре (а ты из вот того северного города, ты помнишь. И ты забываешь, что ты эти дрэгон-фрукты тоннами ела в Таиланде, у тебя на подкорке одно: в декабре из еды есть треска и черничное варенье), и дяденька, у которого ты берешь интервью - он прямо настоящий дяденька. Ты девочка, а он дяденька. У него везде мышцы, и про него столько написано в интернете и вообще везде. И у него красотка-жена с маникюром и идеальной фигурой. И целый мир в руках. А у тебя рейтузы и следы от шапки.
Ну то есть можно вот так.
А можно иначе. Он, конечно, дяденька. А у тебя красная помада, сапоги и диктофон. И ты смотришь на него и восхищаешься. Какой! Но и ты -такая! Он тебя старше на пару месяцев! Он - не дяденька. Он - мальчик из твоей песочницы. И как здорово, что он из той песочницы пошел так далеко. Как это вдохновляет. Двигает вперед. Как хочется тоже. По своему пути, конечно.
( Что там было дальшеCollapse )
|
October 30th, 2018
03:41 pm - Penis и прочие болтики
Всем, конечно, ужасно интересно, при каких обстоятельствах я узнала латинское слово penis. Но я издалека, как водится: я знала, что у мальчиков не так, как у девочек, у них там краник и все такое. Но брата у меня не было, ознакомиться с матчастью было не на чем, и когда к нам в гости пришла бабушкина подруга с годовалым малышом, я первая сняла с него трусы, чтобы узнать, что там и как. Мне было лет 8, наверное.
Там было так себе, честно говоря. Но любопытство я удовлетворила. Кто-то называл это "крантик", кто-то болтик.
***
В школе была новогодняя ёлка, я училась в 7 классе. В 6 мы не учились - перепрыгнули из 5 сразу в 7. Мне было 13.
У меня был офигенный костюм клубнички - зеленый верх и красная юбка-американка внизу. Сейчас таким никого не удивишь, тогда это было "Wow!"
Ёлка закончилась - мы, разгоряченные семиклашки, вываливались на улицу, в полярную ночь. В дверях школы стояли дежурные старшаки. Класс 9-10, наверное.
Один из них сказал мне тоном, которым говорят "До свидания!", "Kiss my penis!" Помню его лицо и интонацию. Сегодняшняя я хочу подойти и дать ему пощечину - пока я тогдашняя в клубах пара затормозила на крыльце школы, не понимая, что мне делать.
Первые два слова я поняла прекрасно. Смысл последнего заподозрила. Пришла домой, открыла энциклопедию, убедилась, что все поняла правильно.
И стала осмысливать.
***
Вчера взяла интервью у Юлии Ярмоленко на тему интимной гигигены у детей.
Огонь! То, что надо - даже если твоим детям 6 и 10, все равно, считай, впрыгнула в последний вагон. А если меньше, то и вовсе.
Вечером говорю Гоше, просвещенная:
- Так, Гоша. Твой писюн теперь мы называем пенис. Твои яички болтаются в мошонке. Запомнил? Мошонка! А попа - та, из которой выходят какашки - это анал.
- Гоша, подвинь свой анал! - толкается Яся и ржет. Ей-то что. Ей не надо переименовывать писюн в пенис.
- Мама, ты ничего не перепутала? - смотрит Гоша недоверчиво на меня. На свои шорты. И опять на меня. - Можно у меня еще писюн останется писюном?
Моя дочь узнала латинское слово penis раньше, чем я. И я рада. Та пощечина горит на моей руке. Я касаюсь Ясиной руки. Передаю ей свою силу. Так, на всякий случай. Пусть не пригодится. Но пусть будет.
#гоша2018, #полярный
|
October 25th, 2018
11:06 am - Охранник
У каждого из нас в жизни была техничка тетя Галя.
У нас была в школе. Её, по-хорошему бы, звать бабушкой Галей. Но звали тетей. Какие бабушки в советской школе!
Её крошечная комнатка со швабрами и ведрами была на третьем этаже. И это было место, куда всегда можно причалить. Спрятаться от мальчишек, проверяющих, есть ли на тебе сегодня лифчик, от внезапной обидной тройки, от слова, сказанного вслед, от чего угодно.
Спрячешься в душной влажной темноте, свет не включаешь, чтоб тебя не обнаружили, сидишь сначала в уголке, свернувшись калачиком, как эмбрион, шмыгаешь. Потом предметы приобретают очертания, луч света рвется в замочную скважину, мир проникает в тебя и зовет обратно. А тут и тетя Галя заходит. Еще и плюшкой какой угостит. Половиной. На двоих.
У меня в школе было много хорошего. И было много сложного. И вот тетя Галя - это лучшее, что было под тегом #скораяшкольнаяпомощь.
И когда я смотрю на уборщиц и охранников в школе и садике, я вспоминаю тетю Галю. И думаю про то, что времена изменились, и все не то, все не так.
Ну, это если случай критический. Если мой ребенок приходит из школы в слезах и рассказывает, что уборщица шваброй била по ногам детей и выталкивала их из холла. А если ребенок молчит, то мне все равно. Я не очень думаю об этом. Потому что от охранника и уборщицы ничего особенного не ждешь. Здороваешься, прощаешься, благодаришь. Если они вменяемы и не агрессивны.
У Гоши в садике были такие два охранника в прошлом году. Я их даже не различала между собой - оба около 60 лет, по виду - военные подтянутые пенсионеры. Сидели себе, смотрели в монитор, улыбались один раз в неделю - в пятницу вечером. Все нормально.
И тут в сентябре привожу Гошу в садик, а там новый охранник. Старые ушли в другой корпус. А новый охранник - тридцатилетний молодой парень. И первая мысль - что он тут делает? Те, прошлогодние, понятно - зарабатывают прибавку к пенсии. А этот? И не то, чтобы негатив, нет. Скорее сомнение, непонимание и жалость. Ну это как собственники бизнеса смотрят на друзей, которые работают наемными сотрудниками и думают: "Вот дурак. Тратит жизнь в никуда. А ведь хороший парень!"
День за днем, день за днем. И я вообще не понимаю, как мы жили без этого охранника. И я даже не знала никогда раньше, что бывает вот так. Он кайфует от своей работы. Он встречает каждое утро каждого ребенка. Он улыбается - и ребенкам, и мамам. Гоша бежит в сад и рапортует, как на параде: "Здравствуйте!" Он меняет белую рубашку на синюю. А синюю - на желтый джемпер. И вся эта одежда - она такая, как будто праздничная.
И он вообще не про то, что мне с утра хочется завести роман с охранником садика, нет. Он про то, как классно быть на своем месте. И как классно делать свою работу лучше всех. И быть при этом счастливым самому. И дарить счастье другим.
Да, допустим, тети Гали ушли вместе с моим детством. Но дяди Саши еще тут. Их немного, но они в белых рубашках. И они раскрашивают детство моих детей в правильные цвета.
|
September 26th, 2018
02:26 pm - Шрам
Я подала документы в физико-математический. А Алка колебалась. "Какой физмат? Какой из меня физмат, посмотри! Я пойду в гуманитарный!"
Потом Алка пришла к нам в гости, мама рассказала ей всю стратегию (странно, что в той стратегии не было про то, что через 25 лет нам будет очень круто вместе после пары лет крышесносного физмата), и Алка тоже подала документы в физмат. И обе Ольги. И Гринченко. И Надька.
До учебного года оставалось дня три. Все уже было готово - и форма, и кепка, и настроение. И внутри было такое чувство - когда хочется, чтоб скорее. Потому что ясно, что случится что-то хорошее. И уже нет сил ждать.
Не было сил ждать, я вышла во двор. Во дворе друг детства Ромка выгуливал в песочнице сестру Юльку. Я присела рядом. Ромке вообще было все равно - гуманитарный или обычный. Не, ну правда, какая разница. Куда возьмут - туда возьмут.
Мы с Ромкой класса с седьмого не разговаривали почти. У нас вдруг в седьмом классе стали разные жизненные пути.
В школе не разговаривали, а на детской площадке могли.
- Как лето? - спросила я.
- В Крыму были, - скучно ответил Ромка.
И кинул в меня кирпичом. Так же скучно.
Кирпич прилетел в лоб. Хлынула кровь.
Там, на лбу, оказывается, много сосудов.
Ромка испугался. Он не целился, он вообще спиной ко мне сидел. Увидел в песочнице кусок кирпича и решил его выкинуть.
Я побежала домой. Позвонила в дверь: "Папа! Маму убери! Побежали!"
Папа приложил ко лбу мороженые грибы и мы побежали в больницу. Она была рядом, минут десять идти. А если бежать, то семь. Мы бежали, и кровь бежала. Я боялась, что щас вся выбежит. Хорошо, что куртка была красная. Красное на красном не так страшно.
В больнице сделали укол и наложили пару швов.
Настроение, понятно, испарилось.
А вот первое сентября настало.
Швы надо было снимать числа седьмого. Так что первого сентября я была с заклеенным лбом. Над повязкой нависала челка. Композицию - чтоб наверняка - вершила кепка.
Совсем рядом стоял Тихонов. Я даже смотреть на него боялась. Чего смотреть, пока швы не сняли.
Мы познакомились когда лоб зажил.
***
Гоша смотрит мне на лоб, возмущается: "Что-то швов не видно. Такое чувство, что у тебя тут морщина - это и есть шов".
Не-а. Морщина - это просто знак, что прошло уж четверть века после детства. А шов правда зажил. Вообще не видно.
|
August 22nd, 2018
12:15 pm - Цена вопроса
Тут вопрос в цене. Сколько ты готов платить. За царапины на теле. За то, что чувствуешь себя живой. За смятение в душЕ. За то, что улыбаешься утром в дУше. За то, что никогда не будешь прежней. За то, что снова прошла по грани, вдохнула всей этой эквилибристики и с новой силой чувствуешь силу притяжения к тем, кто рядом. И к той жизни, которую ты живешь.
Обожаю свою сестру. Если бы я была мальчиком, я бы влюбилась в нее только за одно чувство юмора. И осталась бы рядом из-за глубины.
Инна смотрит на мой посиневший распухший палец на ноге и говорит тоном эксперта, который только три месяца назад ломал палец: «Это не перелом. Палец выглядит на 99% здоровым. До 100%, прости, не дотягивает. Но на 99% все хорошо». И ржет. И мне легчает.
Максим смотрит на фото и говорит: «Честно говоря, не очень. Но если все хорошо, пусть так и будет».
Инна смотрит на меня, на палец, на меня, на палец.
«На 99% все ок!»
Я ржу тоже. Мне не больно.
Правда, не больно.
Это не перелом. Это ушиб. Это цена за купание в штормовом море.
Там же все понятно, что делать: понаблюдать на берегу, выбрать стратегию, переждать девятый вал, стремительно забежать в прибой и поднырнуть под набегающую волну. А дальше качайся на волнах сколько угодно. Набирай в легкие побольше воздуха, забудь о себе, будь частью Вселенной, там дальше все будет правильно – пока ты не осмелеешь настолько, чтобы проделать весь алгоритм в обратном порядке и выбраться на берег.
Я все сделала правильно. Только прибой кинулся на меня мелкими камешками, один попал в палец. Меньшее из зол. Я даже не почувствовала. А вот.
Мне не больно. Это просто цена – за эти волны, за это небо, за это все. Это было, теперь можно еще десять лет не купаться в шторм.
***
До отъезда из Крыма еще 10 дней. Если считать сегодняшний. Сегодняшний можно считать – он только начался, я только краешек откусила. А впереди еще столько!
До отъезда еще 10 дней. А все уже случилось.
И парад в день ВМФ в Севастополе.
И Балаклава (почти что Панган. Но со своим привкусом), где у меня выключился мозг и сгорели ноги.
И прекрасные новые знакомые – Света и Леша.
И персики, которых мы съели, кажется, тонну.
И вот этот ретроградный Меркурий, помноженный на Марс, из-за которого мы все переболели вирусом. Очистились по полной. Будто сняли с себя прежнюю шкуру.
Дети, перемолотые друг другом. Обновленные.
Купание в штормовом море.
И сегодняшняя ночная набережная, и местный музыкант, который пел до утра, и рассвет, и всякая банальщина – шампанское из горла, рассвет, разговоры без купюр, и не надо казаться, а можно просто быть, и между вами все давно решено, и вы сами смотрите на то, что было под грифом «Первая любовь» без смятения, без боли, без лишних сложностей. Просто смотрите – с уважением к себе, шестнадцатилетним и с пониманием, что это было круто. И что если б вам еще раз было шестнадцать, вы бы повторили этот путь точь-в-точь.
***
А официант в пафосном ресторане – такой настоящий официант, дядька лет 50, будто из фильма Ялтинской киностудии – спрашивает: «Что-то еще?» А ты улыбаешься: «Счастья и любви!» А он заглядывает краем глаза в свою роль и парирует строго по тексту: «Увы, я работаю только по меню».
А тебе и заглядывать никуда не надо. Ты все знаешь, что будет дальше.
По меню тебе достаточно шампанского «Новый свет», которое стоит не как крыло от Боинга, но как твой гонорар за завтрашнюю, еще не написанную, статью.
Для тебя непривычно, что за тебя платит не муж. Но ты можешь себе это позволить.
Ты смотришь на официанта долгим взглядом («Верю! Верю!» - кричит Станиславский). И говоришь: «Счастья и любви – это вам от нашего стола. Вне меню и кроме чаевых».
Официант расцветает.
***
Мне было 25, мы отдыхали в Дагомысе с Т.
Т. была старше меня лет на 8, в Дагомысе жила её мама, а мы поселились в гостевом фанерном домике в трех шагах от моря и в шаге от железки.
Тогда штормило тоже. Мне нездоровилось. С одной стороны. С другой – я закрывала прежнюю страницу жизни. А что читать дальше, я еще не решила. К тому же впереди – после Дагомыса – было гарантированно непросто. В паспорте лежал билет до Таганрога. В Таганроге была бабушка. Бабушке становилось все хуже. Через три дня я заступала на дежурство.
Я лежала в домике, читала Радзинского, «Распутин», плакала, засыпала, мне снился царевич Алексей, я просыпалась, сморкалась, съедала очередную инжирину, открывала Радзинского – и так по кругу.
Т. Разбудила меня часа в два ночи: «Вставай, нас ждут!»
Мы ехали по серпантину в Адлер, там в кабаке кто-то пел, я пила глинтвейн (и сморкалась), Т. подпевала (у меня не было голоса), потом мы неслись по серпантину обратно. Меня укачивало – то ли от глинтвейна, то ли от дороги. В динамиках хрипло пел шансонье (мне казалось, тот самый, что только что зажигал в кабаке), внизу плескалось море, и можно было вот прямо в этот миг не думать о том, что завтра. И послезавтра.
А наутро вообще не верилось, что это со мной было. Я проснулась в своей кровати, рядом лежал Радзинский, море штормило – так же, как вчера и позавчера. Т. спала рядом. Никаких следов преступлений. Было ли, не было ль.
***
Было ль, не было ль.
Это счастье, что была ночь. Телефон был почти разряжен. Да и вообще – в сумерках фотографировать не очень.
Никаких следов. Только улыбка на лице. Мозаика воспоминаний: вот еще паззл нашелся. И вот. Потом я отыщу в своей памяти все пазлы – если захочу. И сложу красивую картинку, чтобы любоваться ею. Чтобы разглядывать фото Ялты и знать, что за кадром, в котором кишат дети и требуют кукурузы, мороженого и лепешки с соусом (а лучше с двумя соусами) была ночь, звезды, надтреснутый голос музыканта, безлюдие набережной и всякое такое. Как будто не с тобой. Но с тобой.
***
Всякое.
Дети ушли с Инной на море.
Я пишу статью. Как будто пишу статью. А на самом деле глупо улыбаюсь, пью кофе, вспоминаю истории про князя Льва Голицына от того самого официанта и думаю о том, как все правильно сложилось.
Живешь себе, живешь, ошибаешься, разбиваешь не те тарелки, покупаешь не ту юбку, в дождь надеваешь не те сапоги и вообще. Делаешь не так и не то. Не так воспитываешь детей, слишком много позволяешь, не так встречаешь мужа с работы, а провожаешь вообще не так, и вообще это твой конек – неправильный выбор. Ну, кроме ключевых выборов, разумеется.
***
Я не могу собраться с мыслями и понимаю – это моя цена. Там же все просто – посидеть на берегу, понаблюдать. Набрать воздуха побольше. И еще. Поднырнуть под волну. Вынырнуть – и обнаружить себя в пафосном ресторане. Перед тобой свеча, рядом десерт, официант открывает шампанское и заглядывает в глаза: «Как вам вкус?», напротив сидит он. И она. И ты, и она понимаете все про друг друга. И про него. Вам давно не семнадцать. И даже не двадцать пять.
Вам терпко, честно, радостно, открыто. У вас обеих ноль накладных ресниц и столько же маникюра. У неё темные волосы, коса, маленькая аккуратная грудь, взрослая дочь и маленький сын, дельта 15 лет. У тебя вообще все не так. Но сегодня не та ночь, чтобы искать 10 отличий. Скорее, наоборот. Ты смотришь нетрезво, пузырьки шампанского уже везде, и князь Голицын точно был молодец, он был прям молодец, что уж. Ты смотришь нетрезво, и мысли путаются, и отчего-то хочется плакать – без надрыва, просто так, от эмоций. И ты смотришь на неё – а она плачет. По-настоящему.
И у вас сейчас Ялта, парус, август, все дела. На троих. И уже утро, и титры. И оказывается, все правильно сложилось. Только в ушах все звучит:
Подойди скорей поближе, чтобы лучше слышать,
Если ты еще не слишком пьян
О несчастных и счастливых, о добре и зле,
О лютой ненависти и святой любви.
***
Жизнь только начинается.
Но за ней уже столько всего было, что кажется, что лучшее уже случилось.
Ха.
|
July 18th, 2018
01:25 pm - Панама
Лагерь назывался «Радуга». Мы там были с мамой. Мама была старшей пионервожатой. Я – командиром 11 отряда.
Потом, на следующий год, мы снова поехали в лагерь – на этот раз с Инной, с маминой подружкой и её дочкой, большой компанией. И там было что вспомнить – купания в море в тихий час, кружок мягкой игрушки, где мы шили стадо цыплят из двух меховых кружков, всякие курьезы на утренних линейках. Много что. Нас было пятеро, а это целая банда. И ты в этой банде где-то в середине, защищенный со всех сторон. А в тот год вспомнить как-то и нечего. Мама работала, а я как будто работала тоже. Такая была задача – продержаться смену.
***
Я была в 11 отряде, хотя по возрасту идеально подходила для самого младшего, 12. Но меня определили в 11, где все были старше меня на год-другой. И когда выбирали командира, все закричали: «Ирка! Пусть Ирка!» И я первый раз не обрадовалась, что меня выбрали. Почувствовала какой-то подвох.
Меня звали «Командир полка, нос до потолка, уши до дивана, сама как обезьяна».
У меня в том году еще были уши, да. Я старалась не обращать внимания на дурацкие рифмы, но мама, конечно, внимание обращала. Но ничего поделать не могла.
Вообще-то я хотела рассказать про самый счастливый день в жизни. Ну то есть как – наша классная, Марго, как-то сказала, что самый счастливый день её жизни – это день, когда родился её сын. У меня, наверное, тоже так. И про сына, и про дочь. Тут ученик не превзошел учителя. Но я расскажу про самый счастливый день жизни, который случился еще до детей. И даже до счастливой встречи с их папой.
***
Так про счастливое. Счастливое было. Например, полдник. Полдник каждый день был один и тот же. Кислородный коктейль. Надо было встать в очередь, и тебе нальют стакан коктейля на яблочном соке. Потом в животе и носу были такие пузырьки, они взрывались и давали долгий яблочный привкус.
Кислородный коктейль - это было самое вкусное в лагере. Кроме (по моим сегодняшним меркам) бутерброда с черной икрой в последний день смены. Тогда я его не оценила.
***
Лагерь располагался на огромной территории. И от входа до корпусов было идти… прилично прямо. Мне кажется, прилично даже по моим сегодняшним меркам. Может, километр? С двух сторон дороги росла дикая вишня и шелковица. Но когда идешь строем, не до шелковицы. Можно только смотреть на неё. И мечтать. А по ту сторону ворот лагеря был магазин. Обычный магазин трикотажа – халаты там всякие, фартуки, полотенца. Но там был отдел головных уборов, и в этих головных уборах продавались панамы. Они тем летом, как сейчас бы сказали, были в супер-мега-тренде.
Мы несколько раз выезжали из лагеря на автобусе. На экскурсию или еще куда-то. У ворот нас ждал автобус. А перед автобусом было минут 5-10. И все заходили в магазин, а выходили оттуда в этих панамах.
Причем панамы стоили дорого. 4 рубля панама. Я понимала, что это дорого. У меня была тем летом кепка и косынка. Мне панама была ни к чему. Но все были в панамах. И мне тоже хотелось.
Но у всех были свои деньги, которые родители дали в лагерь. Тогда с собой давали по 5 рублей. И после покупки панамы оставалось на пару мороженых и пару раскрашенных камней в подарок родителям с надписью «Геленджик», они продавались везде. Или, в крайнем случае, можно было не покупать камни, а съесть мороженое на весь оставшийся рубль. А родителям привезти какую-то интересную ракушку. Или шишку.
А у меня денег не было. Своих. Деньги были у мамы, но просить как-то не хотелось. Вот если бы оно само как-то.
***
В тот день я проснулась оттого, что надо мной стоит мама и шепчет: «Ира, папа приехал!»
Папа???
Меня подняло над кроватью, я вмиг оделась, выбежала из комнаты, а там, правда, папа. Там правда папа!
Но горн уже трубит подъем, и мама побежала на линейку – она же старшая пионервожатая, и наш отряд тоже построился и помаршировал под речевку: «Раз-два, три-четыре, три-четыре, раз-два, кто шагает дружно в ряд, пионерский наш отряд!» А я выкрикивала свои, командирские слова речевки и все время оглядывалась. А папа шел сзади и сбоку. Шел и улыбался. И я улыбалась тоже.
***
Мы заняли свое место на общей линейке. Линейка всегда была короткой, минут 5-7. Подъем флага, итоги вчерашнего дня, планы на сегодня, и шагом марш в столовую.
И тут – вдруг, на ровном месте, - директор лагеря начинает хвалить наш отряд. Что мы вчера после дождя как-то особенно хорошо убрали территорию. И – тра-та-там – в микрофон на весь лагерь и на весь мир, и аудиофайл прямиком в сердце: «Право! Поднять! Флаг! Лагеря! Предоставляется! Командиру! 11 отряда! Бугрышевой! Ире!»
И я иду к флагу, не чуя под собой ног. Я и не мечтала о таком. Не мечтала, честно. А тут все сложилось. И все на меня смотрят. И папа смотрит. И уже горнист играет музыку для подъема флага. А барабанщики барабанят. А я смотрю, и не понимаю, что делать. Но разобралась. Там такая веревка, и её надо как будто тянуть вниз, а флаг будет подниматься вверх. И он поднимался – все выше и выше. И когда он уже был совсем в небе, музыка стихла. Я посмотрела вверх. Посмотрела на папу. На свой отряд. И пошла на свое место. Совсем не чеканя шаг. Ноги стали такие совсем ватные. И лишь бы дойти.
А будто весь мир замер. И только сердце в этом мире гулко стучало: бум! Бум! Бум! И хотелось плакать от счастья.
***
А после завтрака папа сказал: «У нас с тобой сегодня выходной! Бери свою любую подружку и пойдем гулять! На весь день!»
И я скорее позвала Катьку. Катька была выше меня и с толстой темной косой. Она мне нравилась. Не то, чтобы мы были подружки. Но она мне нравилась.
А дальше… Дальше мы идем по этой длиннющей аллее, что ведет к воротам лагеря. Но сдаемся. И ныряем в сторону. Туда, где шелковица и вишня. У папы белые джинсы, ему нельзя шелковицу. А мне можно. У меня черные шорты. И мы сидим с Катькой на дереве. Мы – подружки. А кто мы еще? И от этого так хорошо внутри. Потому что я привыкла, когда меня дразнят «Командир полка, нос до потолка». А что у меня есть подружка, я не привыкла.
Мы болтаем ногами. Едим шелковицу. И рты у нас черные-черные. И руки тоже. И во рту сладко донельзя. И кажется, больше ни ягоды не поместится. А все-таки помещается. Еще и еще. И Солнце шпарит. А у нас, на дереве, не жарко. А когда надоест шелковица, можно переместиться на вишню. А папа ничего не говорит. И никуда не спешит. Он просто стоит рядом. Не торопит. Он просто рядом. И этого достаточно.
***
А потом мы вышли из лагеря, за ворота. Туда, где магазин. Где панамы. И я подошла уже было к воротам магазина. Потому что там панамы. А тут папа. А у папы деньги.
И поняла – мне не нужна панама вовсе. Дурацкие панамы же. Как я раньше этого не замечала?
И мы развернулись, и пошли обратно в лагерь. Горн сигналил обед.
***
А тут встретила в вещах на даче панаму. От кого-то досталась Ясе. А теперь и Гоше. И вспомнила всю эту историю.
|
May 18th, 2018
12:53 pm - Первые именины
Май выдался непростым. Между первыми майскими и вторыми колено прооперировали второй раз. Плана операции не было. Снимки не показывали вообще ничего. По снимкам по итогам первой операции все было идеально. Только колено не сгибалось. Зав.отеделения после трех консилиумов решил оперировать - и смотреть, что там, по ходу пьесы.
Сценарий «импровизировать» сработал. Со мной только это и срабатывает. Там выросла киста, которая блокировала сустав. Кисту удалили.
Швы сняли. Потом сняли лангету. Наступил момент, когда можно было попробовать согнуть колено. Такой момент, когда в ушах Бетховен и «та-та-та-дам!». Я со страхом попробовала, и…
…согнулось.
Я чуть не захлебнулась от восторга. Но перевела дух. Оставалось 10 дней на все – написать итоговые контрольные, сдать рефераты, выставить все оценки. А у меня конь не валялся.
Ну и вообще – середина мая, а 1 июня – выпускное сочинение, а после него – там-дам-дам-дам – камнепадом остальные экзамены. А 25 мая – «Последний звонок» и вальсы всякие, а ты только делаешь первые шаги, и в голове паника и дым.
Но зато колено сгибается. Трам-пам-пам!
В этих мыслях я ехала из областной мурманской больницы в Полярный. И все хорошо же. Но вот бы перепрыгнуть через этот месяц, сразу в сторону выпускного. К выпускному я, гляди, научусь ходить как люди.
Мама все понимала. Вот прям все.
Пришла вечером с работы с огромным пирогом. С пирогом размером в школьный противень. Как принесла только.
Сказала: «Зови завтра всех в гости. У тебя завтра именины. Саша Кравченко тебе испекла и попросила передать».
Саша была поваром в школьной столовой. Пирог был яблочно-брусничный. С завитками.
А меня не надо уговаривать. Именины – так именины. Я кинула клич. Пришла толпа.
Пирог съели быстро. Запили чем-то. Ну в смысле чем-то, кроме чая. Только Рыжик все время спрашивал: «Ирка, я не могу понять, что отмечаем? У тебя же День Рождения в сентябре!» Я говорила «именины», Рыжик пожимал плечами. А кроме Рыжика никто особо не интересовался, что за повод. Парамон тренькал на гитаре. Кто-то приходил – уходил. Я будто возвращалась из больницы на землю. Как будто ничего не было. Все как всегда. И почти не хромала.
И как-то все сложилось. Даже на «Последнем звонке» с вальсом. Чей-то нетрезвый папа закружил меня так, что я забыла про ногу. До того момента, пока меня не вырвал из того танца Андрей Кралик – вырвал силой, отвел за столик, сказал: «Надень сейчас же кроссовки! Не могу смотреть, что ты в туфлях на каблуках!»
Я хмыкнула. Кралик? Мне? Но надела кроссовки.
А потом был дождь, экзамены, выпускной, медаль, Питер, набережная Невы, деканат, собеседование…
…И вот я здесь.
И у меня снова именины.
С Днем Ангела нас, Ирины!
|
February 6th, 2018
01:53 am - "Дикая собака динго, или Повесть о первой любви" Рувим Фраерман
Прочла книгу «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви». И обрыдалась. Она мимо меня прошла в детстве. И какое счастье, что у меня есть дочь, и она прочла, и плакала, и задавала вопросы, и я из-за неё и из-за её слез прочла тоже.
И я читала - и мне самой было 14. И хотелось разорваться между Филькой, Колей и собой. И так все знакомо, и так живо, и так до сих пор не решено - как правильно-то. И хочется, чтобы и сейчас на тебя смотрели влюбленные глаза, и чтобы рвалось из груди сердце, и чтоб снег таял на щеках.
У нас уже неделю в Питере снегопады, и я с упоением хожу вечером, в темноте, по этим сугробам - потому что погружаюсь в детство. Выхожу из парадной, а будто вышла из своего замшелого, заметенного под козырек, подъезда в Полярной. Вышла - и иду, в свете фонарей. Вычитаю дороги, вычитаю людей, только я, фонари, снег, и мне 14.
И природа северная описана так, будто Фраерман поэт. У нас не тайга была, а тундра. Но поэзия та же - северная, широкими штрихами, суровыми метельными мазками, буранами, ветром-3.
Мы с Ясей много обсудили, пока Яся читала. Про то, как Тане трудно было примириться с тем, что у папы новая жена. И Коля. Хотя он его не родной сын. Но живет с ним. А Таня его родная дочь, но живет не с ним. Каково было Таниной маме.
А сегодня за завтраком Яся говорит: "Слушай, а тебе не показалось, что писатель просто взял и остановил поезд? Не захотел дальше писать, а? Такой конец - читатель что хочет, то и думать должен. А я не хочу думать. Я хочу знать, что там было дальше".
"Да, - говорю, - мне это тоже как-то не очень. Терзания-терзания, кульминация, и тут Таня решила уехать".
"Подожди, - говорит Яся, - это не Таня. Это Танина мама решила уехать. Она не смогла больше быть в одном городе с Таниным папой. Она его любит. Ты что, не поняла?"
"Поняла, - говорю, - прости. Тут ты права. Просто я мама, а для меня главная героиня повести - Таня. И я забываю, что она ребенок, и что взрослый диктует ей поступки".
А Яся кивает и говорит: "И все-таки мне кажется, что писатель так остановил повесть, потому что решил написать вторую часть. Давай поищем продолжение!"
Бесполезно искать продолжение.
Но и без продолжения было хорошо.
Хоть и конец - так себе.
|
January 5th, 2018
11:50 am - Груши
На улице мело. Заканчивались каникулы, и родители были еще на работе, и сидеть дома было как будто скучно. И тут звонок в дверь. А там, за дверью – Славка: «Айда гулять!»
Я выглянула за дверь – за дверью стояла Тамара, Славкина сестра. Около Тамары стояли санки – ростом с Тамару. Тамаре было три.
Я кивнула: «Щас». Спросила Инну: «Идешь с нами?» Она, увидев Тамару, кивнула. Оделись в минуту. Взяли санки. И пошли гулять.
На улице было темно. Метельно. Полярная ночь, все дела.
Мы прокатились с горки около дома. Без азарта, просто так. Потом еще раз. Тамара молчала, как партизан. Инна молчала тоже. Так, чуть разрумянились, но даже не улыбались. Когда в тебя метет, не до улыбок. А хотелось. Хотелось чего-то – чтобы «ух»!
И мы пошли гулять куда глаза глядят – все дальше и дальше от дома. Молчали. Славка вез санки с Тамарой. Я с Инной. Потом поменялись – десятилетняя Инна все-таки потяжелее трехлетней Тамары. Пару раз скатывали Тамару и Инну с горок. Пару раз скатывались с ними. Метель не утихала – только становилась сильнее. Перехватывало дыхание. Прохожих на улицах почти не было, хотя время было обычное – если мы вышли из дома в начале седьмого, то сейчас, наверное, было уже восемь.
Я первая завязала Инне шарф задом наперед – закрыв пол-лица. Славка, посмотрев на меня, так же завязал шарф Тамаре. Теперь они были похожи на двух сестер-полярников.
А мы со Славкой все шли и шли вперед. Без цели. Просто гуляли. Как будто кому-то или чему-то назло. Где-то наверняка сидели и пели под гитару наши одноклассники. Где-то кто-то целовался. Кто-то с кем-то пил портвейн «777». И только мы, как дураки, гуляли навстречу метели. И давно уже стало холодно, и варежки промокли, и внутри пахло чем-то странным – и как будто пора было поворачивать домой, и побыстрее, но мы отчего-то не поворачивали. А «ветер три» наверняка сменился «ветром два». И задувало все сильнее.
И вдруг – оглянулись и поняли – мы у дома Марго. Гуляли-гуляли, и вот.
Славка оживился: «Зайдем»?
Я пожала плечами. Неудобно. И не предупреждали. И еще эти девчонки свежемороженые. И вечер уже.
Славка же кивнул убедительно: «Зайдем!»
***
Поднимались к Марго на этаж медленно: стучали ботинками-сапогами по ступенькам, и от нас отлетали льдинки. Стряхивали шарфы Тамаре и Инне. Поставили греться у батареи санки. К третьему этажу мы выглядели совсем прилично – на наш вкус.
Славка нажал на кнопку звонка.
Мы были у Марго раньше – раза два или три. Как-то репетировали вместе номер в школьном концерте. Еще раз заходили к ней домой с подарком на 8 Марта. Но тогда все по делу было. А сейчас…
…Дверь открыла Марго. Такая же, как в школе, только в халате. Удивилась, увидев нас со Славкой. Засуетилась, увидев у нас за спинами двух безмолвных дев. Крикнула Юрий Васильичу, чтоб ставил чайник.
А потом мы пили чай. Говорили ни о чем. Что гуляли – и вот, загуляли. И надо бы уже домой, но Славка подумал, что тут можно отогреться, и вот. Ну да, не рассчитали. Не надо было так далеко от дома уходить. Тем более с девчонками. Но что-то нашло.
Марго кивала. Не то, чтобы она была как-то рада. Или не рада. Марго была ровной. Она всю дорогу была ровной и аккуратной в эмоциях.
Мы пили чай и честно отогревались. Отогревались с каждым глотком. И тут Марго вдруг вышла из-за стола, дошла до кухни и вернулась с тарелкой, на которой лежали… Лежало…
…Я не сразу поняла, что это. Как догадаешься? – за окном полярная ночь, метель, в магазине сахар по талонам, и яйца, и мясо. А без талонов – полугнилая картошка, такой же лук и много неаппетитной морской капусты. Нет, яблоки, конечно, были. Их мама покупала в школьной столовой. Ну и все.
А тут. А тут в тарелке лежало что-то такое – что будто и знакомо, но не очень. Их было четыре штуки.
Наверное, прошла минута, пока я не поняла, что это груши. Не такие, как летом в Таганроге. Вообще не такие. Длинные какие-то, с коричневой кожицей. Но не испорченные, просто такой сорт. Наверное. Еще пару минут я напряженно думала, как эти груши могли тут оказаться. Тут, среди заполярной зимы.
А потом осенило: ясно как! Юрий Васильич вернулся из моря. А из моря каждый привозит свое: кто-то пеналы детям с Дональд Даками, кто-то американские каталоги, а кто-то, видимо, груши.
«Груши?» - не сдержалась я.
«Груши», - сдержанно кивнула Марго. Как будто груши в январе за полярным кругом - это само собой разумеется.
Девчонки вгрызлись в мякоть груш. Сок закапал на стол. Славка принялся вытирать рот Тамаре. Я – Инне. Они не возражали. Их безмолвие нарушилось чавканьем.
Мы со Славкой тоже съели наши груши. Стараясь не выказывать изумления.
Груши были сочные. И очень сладкие. И этот вкус вообще никак не стыковался с коричневой корочкой.
Мы съели груши, и дальше надо было как-то быстро все свернуть. Одеться. Потому что было поздно уже. И девчонки разомлели в тепле. И потому что говорить больше было не о чем. Не о завтрашней же химии говорить с Марго? – о химии поговорим завтра на химии. И чай выпит. И груши съедены.
И мы быстро собрались, и натянули подтаявшие варежки на девочек и на себя – варежки были влажные и теплые. И, улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь – то ли Марго, то ли приютившему нас дому, то ли грушам – скатились по лестнице вниз. И быстро, без остановок, подгоняемые ветром, добрались до нашего дома. Славка чуть притормозил санки с Тамарой: «Ну, до завтра!» - и покатил дальше, в сторону своего дома
***
Родители были дома уже, и ждали. И вроде хотели что-то сказать воспитательное – про то, что в гости ходят, когда приглашают. И что хорошо, что Марго им позвонила и сказала, где мы. И что…
…А ничего не сказали. Тем лучше. Я уже не хотела никаких слов. И сама не понимала, что у меня внутри – то ли радость, что это приключение было, то ли смятение, то ли… Не разобраться. И каникулы закончились. И нужно собирать рюкзак в школу. Но сначала развесить-разложить на батарея все – от шапок и варежек до сапог.
***
А потом все закружилось. И никто ничего нам так и не сказал. То ли не вспомнили, то ли нечего было сказать, не знаю. И мы со Славкой не вспоминали тот случай.
А только все равно – когда я вижу на новогоднем столе груши – не просто груши, а такие, полежавшие, переспевшие груши сорта «конференц» – коричневые, тронешь – и капает сок – мне сразу 16 лет. И за окном метель, а в метели идет Славка, тащит в гору санки, и Марго смотрит на нас в окно, и улыбается отчего-то – а ты смотришь на эту улыбку и у тебя жжет в груди: «Марго? Улыбается? Она же так редко улыбалась!», а метель не жалеет, и сечет лицо, а во рту сладко и сочно. И отчаянно верится, что лето будет. Что оно уже где-то есть. Ведь где-то же выросли эти груши.
|
September 13th, 2017
10:44 am - Катька
А сколько лет порознь, уже и не сосчитать. До 5 класса мы хоть и учились в разных классах, но зато жили в одном доме в #Полярный. И менялись календариками и открытками (это мое главное воспоминание). Еще у Кати дома были конфеты. И еще мы прыгали в резиночки, натянув резинки от одного стула к другому. И не было у меня другой такой подружки, к которой можно было пойти в гости просто потому, что есть полчаса, без приглашений и долгих сборов.
А после 5-го мы пошли сразу в 7, перепрыгнув 6-й класс. А Катя уехала. И мне стало как-то непросто в своем классе (ну вы знаете, может, что бывает, если тебя не любит классный руководитель, а глядя на него, и некоторые одноклассники) - а потому мама перевела меня в бывший Катин класс. Так, разминувшись во времени, мы стали одноклассницами. И теперь у нас общие одноклассники и уйма разговоров, недоговоренных с 5 класса.
И я смотрю на Катьку и говорю: "Ну ты и выросла! Выше меня!"
А это неудивительно. Катька всегда была выше. Удивительно, куда делась коса. Ну да ладно, Катька парикмахер, отстригла косу - и дело с концом.
А Катька смотрит на меня и говорит: "А у тебя за 30 лет сиськи выросли, ого!"
А, да.
В общем, осень. Время пить херши. Время встречаться с друзьями. И сверять курсы.
|
August 20th, 2017
06:01 pm - Пенаты
Мечтала ли я побывать в Пенатах у Репина? Да нет. Еще чего. Хотя, конечно, интересно - особенно, после того, как прочтешь сначала воспоминания «Далекое близкое». А потом прочтешь воспоминания Чуковского (блин. Только что закончила читать «Живой как жизнь», и вот сейчас бы перечитала все, что Чуковский пишет про Репина) и заполируешь. А потом будешь смотреть на «Бурлаков» и на «Запорожцев» уже не как в школе, а как когда ты знаешь предысторию и постисторию. И тебе есть что сказать.
А буква «з» западает на ноутбуке. И лучше вообще, кажется, не печатать сейчас в ночи («щ» западает тоже). И вообще тебе, как только ты включаешь этот ноутбук хочется рыдать ностальгично, а не печатать что бы то ни было - потому что этот ноут видел Бангкок и Сиемриап, остров Панган (или, как пишет Дина Рубина, Пханган) и Самуи (с палубы парома), где он только ни был - а сейчас сидит на Карельском перешейке и не рыпается. Но потом ты сплевываешь сквоь убы (девочки так не делают, и плевать ты хотела на букву «з») и вспоминаешь - а вот когда у Репина отказала правая рука, он взял и начал писать левой. И все дела. А ты тут над клавиатурой чахнешь, у которой нюансы.
( Read more...Collapse )
|
August 15th, 2017
10:48 pm - "Курск"
12 августа 2000 года у меня был выходной. Я включила телевизор и больше не выключала. Телевизор говорил что-то невнятное.
Я звонила родителям – может, они что знают? Они знали – поход был учебный, и в нем мог оказаться папа, как представитель судоремонтного завода.
А сейчас они были на дне. И было стыдно – ужасно стыдно – что они там, а мы здесь. И у нас воздух, воздух, дыши – не хочу. А у них…
На следующий день я работала на пристани. На экскурсиях капитан вслушивался в рацию. Там кроме обычного «На траверзе Фонтанки теплоход «Мойка» было через каждые двадцать минут: «Ребят, что «Курск»? Новости есть?»
Новостей не было.
Мы всматривались в лица туристов, что садились к нам на борт. Они читали по глазам. Кивали: «Все то же, что вчера».
Я смотрела в темную бездну Невы, глотала слезы и начинала свой рассказ про Трезини и Растрелли.
Выходных больше не было.
День за днем.
День за днем.
Папа не знал ничего.
В рации звучало – правда, звучало все реже – «новостей нет».
Близился сентябрь. Нева темнела день за днем. Надежда таяла.
Так прошло 8 дней. И вдруг (наконец!) по всем каналам заговорили, что к «Курску» допущены норвежские спасатели.
Только спасать было некого уже.
***
Прошло три года. Был август. Петербург опомнился от дождей и улыбнулся Солнцем.
Все как всегда: в динамиках гремело «Приглашаем на экскурсию» и «Реки и каналы Петербурга!» Туристы спрашивали, увидим ли Аврору. И Чижика-Пыжика. И Спас-на-Крови. И Смольный. И Крюков канал.
Я обещала, что что-нибудь точно увидим. Точно. Туристы снисходительно улыбались, требовали скидок, туалет, пиво и отправиться прямо сейчас.
***
Мы отошли от причала. Шли вверх по Неве, и я, улыбаясь, говорила про Растрелли и Трезини. Про глубину Невы и ростры в Древнем Риме. И про полуденный выстрел с Петропавловки.
Потом была Фонтанка – Летний дворец, БДТ, Старо-Калинкин, когда-то разводной мост. И мы вышли в порт.
Мы вышли в порт, и я замолчала. Где-то там был Финский залив. Где-то здесь капитан Лёха панибратски звал его Маркизовой лужей. Где-то там виднелся купол Морского собора в Кронштадте. Еще недавно он был музеем и клубом, без крестов и позолоты. Но кресты вернулись на купол – и Николай Чудотворец снова спасал моряков. Где-то там, за горизонтом, была Балтика. И Балтийский флот, заменивший мне в Петербурге родной Северный.
Щелкали затворы камер. Пауза затягивалась. Туристы смотрели на меня и ждали комментариев. Капитан Леха подмигнул мне, повернув в Неву. Сеанс окончен.
Сеанс с видом на Финский залив был окончен. По Большой Неве мы возвращались на пристань. Справа Адмиралтейские верфи. Слева – Балтийский завод. Все как всегда.
Все как всегда. Я молчала. Не могла подобрать слов.
Леха оглянулся на меня удивленно: «Ты чего? С микрофоном что-то?»
Я набрала побольше воздуха.
«Я из Полярного».
Туристы посмотрели на меня с ироничным любопытством: «Это как-то относится к делу? Истории про Тома-де-Томона закончились?»
«Я из Полярного, - повторила я. – Из окон моей школы была видна Екатерининская гавань, где стояли подводные лодки. Помните Каверина, «Два капитана»? Папы моих одноклассников были подводники – все, как один. Мой папа работает заместителем директора на заводе, где лодки ремонтируются».
Ужасно хотелось заплакать прямо сейчас и больше ничего не объяснять. Потому что так слету не объяснишь.
Леха поддал оборотов.
Справа, на Адмиралтейских верфях, стояла подлодка. Дизельная индийская лодка, которая была здесь построена, а теперь проходила ТО.
«Сегодня 12 августа. Тот день, когда ушел «Курск».
Я посмотрела на подлодку справа. Туристы – вмиг – тоже увидели ее. Защелкали камеры.
«Эта дизельная лодка под индийским флагом была построена здесь, на Адмиралтейских верфях. Завод выполняет крупный заказ по постройке лодок для Индии – планируется, что их будет около десяти. Эта лодка пришла сейчас сюда на плановое ТО».
Я замолчала.
Эта индийская малютка сейчас уравнивала меня, выросшую там, где каждое возвращение подлодки из автономки – праздник с туристами. С воронежцами и саратовцами, видевшими подводные лодки только в новостях.
«Курск» - атомная лодка – был в несколько раз больше. На «Курске» мог оказаться мой папа…
…И он все же оказался на «Курске». Когда участвовал в его утилизации.
«Курск» утилизировали на заводе «Нерпа» в Снежногорске – это соседний с Полярным город. Из лодки был демонтирован реактор, выгружены тепловыделяющие сборки с отработанным ядерным топливом, вырезаны семь шахт с ракетами «Гранит». Операция по демонтажу ракетных шахт в полной боевой готовности была уникальной - седьмая шахта была практически переломлена пополам. И от взрыва, который мог вызвать разрушение ядерного реактора, весь мир отделяли всего несколько миллиметров».
Туристы молчали. Даже камеры не щелкали. Позади остался мост лейтенанта Шмидта. Впереди маячила Сенатская площадь и наш причал.
«Сразу после завершения операции по утилизации умер директор завода «Нерпа» Павел Стеблин. «Курск» унес жизни 118 человек. Павел Григорьевич стал сто девятнадцатым».
Я вспомнила, как мы ехали в свадебном автобусе на свадьбу к дочке папиного коллеги. Сидели на последнем ряду - Стеблин с бокалом виски в руках, на обычном сиденье ему было неудобно - он был очень большой. А я, студентка, сидела рядом – с вытянутой на сиденье загипсованной ногой. Мне и виски не требовалась – атмосфера пьянила сама по себе. Но это потом, потом.
«Для моего папы он был Учителем».
Вспомнила, как в 11 классе я в полночь разогревала борщ для Павла Григорьевича. Они с папой возвращались откуда-то голодные, громкие, требовали еды и участия. Я бросилась на кухню открывать тушенку – в борще для таких настроений явно было недостаточно мяса. Я улыбнулась.
«Сейчас главная улица Снежногорска носит имя Павла Стеблина. А самого Павла Григорьевича похоронили на кладбище, что соседствует с хранилищем реакторных отсеков, утилизированных на заводе атомоходов.
В музее завода «Нерпа» - фотографии, рассказывающие об утилизации «Курска». И записка капитана Дмитрия Колесникова: «15:45. Здесь темно писать, но на ощупь попробую... Шансов, похоже, нет. Процентов 10-20. Будем надеяться, что хоть кто-нибудь прочитает. Здесь списки личного состава отсеков, некоторые находятся в девятом и будут пытаться выйти. Всем привет, отчаиваться не надо».
На стене школы, где работала моя мама, и где я училась на курсах английского – имя старшего лейтенанта «Курска» Дениса Кириченко».
Лёха ошвартовался. Заглушил двигатель. Подал трап.
Можно было сходить на берег.
Никто не спешил.
«Я из Полярного, но я живу в Петербурге, - улыбнулась я. И сегодня тот день, когда Петербург – и весь мир - поминает героев. Вечная память».
Все встали. Помолчали. Катер качало. И с берега наверняка казалось, что мы пережидаем качку.
Стали медленно сходить на берег.
Оказавшись на земле, вытирали молчаливые слезы. Мужики пожимали руку Лехе. И мне.
***
На причале стояло человек семь-десять. Ждали следующий рейс. Пили пиво. Хотели скидок и туалет.
Какой-то громкий парень с татухой «Северный флот», выглядывающей из расстегнутой рубашки (было видно только «Севе», «фл» и крылья чайки, остальное я додумала), подошел к вернувшимся из рейса, полушутя спросил: «Ну как там? «Аврору» видели? Чо за траур? Фотик утопили?»
«Нет, не фотик. Мужиков наших утопили. Три года назад. А с фотиком все хорошо. Поезжайте, не пожалеете», - чуть хрипло ответил ему вчерашний студент. Наверняка откуда-то из Воронежа или Саратова. Неважно. Сейчас он был до одури свой. Наш.
Я смотрела на «Северный флот» и понимала – через час этот парень будет другим. Через час мы станем почти родными.
***
Впереди было еще много навигаций. И всегда 12 августа был особым днем. Когда Нева темна и глубока, как никогда.
|
August 14th, 2017
01:12 am - "Сашка". Глава из книги #Полярный
Я мыла посуду и смотрела в окно. В окне за Волгой разгорался закат, вернулся с рыбалки папа. Пока возился с воротами, около калитки притормозила новенькая серебристая «Мицубиси» - мне была видна только мужская рука с сигаретой, торчащая из окна водителя.
Папа поздоровался с «Мицубиси». Что-то сказал. Рассмеялся. Махнул: «Ну, счастливо». «Мицубиси», подняв пыль, умчалась. Хорошая машина.
Минут через пять папа зашел на кухню похвастаться уловом: лещи, подлещики и плотва еще били хвостами в эмалированном ведре. Сказал: «Пошел чистить».
«С кем говорил?» - спросила я.
Здесь, в деревне, каждое небольшое событие приобретает значимый формат.
«А! Это Сашка соседский. Машину купил. Сказал, что едет к Богдану обмывать её. Ну и вообще». Папа щелкнул указательным пальцем по шее.
«Сашка?» - удивилась я.
Сашка… - и сразу нахлынуло, захлестнуло, понесло за собой туда, где мне 12. И Сашке тоже 12. Где на мне красный спортивный костюм со слоном и надписью «ELEPHANT», а у Сашки в руках мяч.
Папа остановился в дверях – ждал, что я что-то еще спрошу.
А что спрашивать. Я и так все знаю – женат, не первый раз причем, детей нет. Живет в Москве, приехал на праздники в деревню к родителям.
Впрочем, был один вопрос.
«Пап, а он кудрявый?»
«Кудрявый, - кивнул равнодушно папа. – Был кудрявый еще дня три назад. Сегодня лысый – подстригся. Жара».
Кудрявый, но лысый. Ясно.
***
Сентябрь – самый красивый месяц на Севере - разжигал сопки желто-красным огнем. И было страшно упустить хоть минуту – полярная ночь приближалась: темнело все раньше, и недели через две мог выпасть первый снег – чтобы остаться до мая. Еще вчера все было золотым, грибы и черника с брусникой – ведрами, а завтра… Завтра – на тебе! – за месяц до Покрова снег, и добро пожаловать в зиму.
Нет, все было понятно. Понятно, что лето закончилось, а начались школа и музыкалка. Но хотелось цепляться за этот сентябрь – цепляться отчаянно, до слез. Там, на Большой Земле, где после сентября есть октябрь и ноябрь, а после февраля – март и апрель, трудно понять, что значат десять январей подряд. Но здесь эти сменяющие друг друга январи были как дважды два: и хоть выучены они были уже не раз, и не два, но каждый раз заставали врасплох. Мне даже не хотелось, чтобы приближался День Рождения: подарки – это, конечно, хорошо, но после Дня Рождения наступала гарантированная темень, а за ней холода. Возвращаешься со второй смены домой на автобусе в кромешной тьме, ёжишься в осеннем пальто и не понимаешь – как это еще месяц назад Солнце полночи в окно светило.
***
Была пятница. Обычная рабочая пятница начала сентября. То есть почти обычная – с утра родители ушли на работу, я в музыкалку, забросив по пути (то есть не совсем по пути) сестру в сад.
А вот дальше… Дальше началось!
Родители вернулись с работы в обед. Быстро переоделись, поели, стали собираться в лес. Ехали автобусом, всей папиной работой. С семьями.
Мама пошла договариваться к тете Рите, чтобы она забрала Инну из садика к себе. Папа пошел к Лешкиному папе просить железный рюкзак. У многих мужиков на Севере были металлические – литров на 60 – рюкзаки. Для ягод и грибов. У папы не было. Да и не надо было – мы ездили обычно в сопки на машине, пока была машина. А дальше на мотоцикле. Наберешь корзину грибов, принесешь, свалишь в коляску мотоцикла и снова идешь. А тут особый случай – водитель автобуса обещал какие-то невероятно грибные места.
Я плясала от счастья – в школу не надо! Родители сегодня только мои! И нас ждет путешествие! Ура!
***
Ехали часа два. А может, два с половиной. До КПП я держалась, а как проверили документы, то уснула на петляющей мурманской дороге. Проснулась, когда водитель остановил автобус посреди тундры: справа лес, слева лес, впереди лес тоже – дорога закончилась.
Из автобуса высыпались папины сотрудники. Нас, детей, было трое – я, Сашка и еще один пацан. Того пацана я не запомнила, а Сашку запомнила отлично. Во-первых, он был кудрявый. Просто неимоверно кудрявый, настоящий Пушкин. Во-вторых, у него был мяч, и он тут же предложил мне сыграть в «вышибалу». А в-третьих, Сашка был сыном бухгалтерши, которая работала с папой в соседнем кабинете, и потому он был мне давно знаком по рассказам папы: «Сашка то, Сашка сё».
Мужики принялись спешно обустраивать стоянку – так, будто мы не на вечер приехали, а на неделю: ставили столы, делали навес, чтобы ничего не намокло, если дождь, разводили костер. Нам с Сашкой поручили принести сухих веток. Мы метнулись в кусты и… Ура! В кустах меня ждал первый красноголовик. Хорошее начало!
Меня подозвал папа: «Идешь со мной?» Мама оставалась в лагере, а папа хотел отойти подальше.
Конечно, иду. Что за вопрос.
Мы съели по бутерброду, запили чаем из термоса, котелок еще не вскипел. Папа закинул за плечи огромный металлический рюкзак. Я договорилась с Сашкой, что в «вышибалу» мы с ним сыграем, как только я вернусь из леса.
На часах было шесть вечера. Папа сказал маме: «Мы на пару часов. А может, и до девяти. Пока светло. Не теряйте». И мы пошли.
( Read more...Collapse )
|
July 27th, 2017
08:55 pm - Салтыков
Не помню его лица. Да и вряд ли кто-то его помнит: только что был здесь, и поминай как звали. Куда побежал? Может, курит за углом школы, может, прячет маты от физкультурника, как в прошлый раз – лишь бы сорвать физру, может, вышибает ловким ударом ноги стул в столовой из-под желающей на него присесть старшеклассницы… Может все, что угодно!
Салтыков. Маленький, черненький, шустренький – его знала вся школа. По коридорам то тут, то там неслось «Салтыкоооооов!» И все бросались врассыпную – никому не хотелось оказаться на пути у этой черной молнии – может, и не случится ничего плохого, но зачем рисковать? Хотя могло и случиться: у малышни Салтыков вытряхивал из карманов мелочь, в раздевалке девчонок отрезал помпоны у шуб и пальто, пока техничка тетя Галя отходила пообедать, спустя пару минут бессмысленно и безжалостно топил в унитазе чью-то сменку, а по пути в кабинет директора ставил подножки всем, кому ни попадя.
( Read more...Collapse )
|
June 24th, 2017
06:35 pm - Новый год
Сквозь сон раздался папин голос: «Девочки, просыпайтесь! У меня сюрприз!»
И сразу, в ту же секунду, вспомнилось все. Что сегодня папа и мама дома, и что вечером наступит Новый год, и что каникулы длятся уже три дня, а впереди еще десять дней, и что у папы и мамы будет целых два выходных, и…
…и сразу стало ужасно весело. Внутри как будто бы стали лопаться пузырьки, и я побежала умываться. А Инна сидела сонно на кровати и хлопала глазами. И тогда папа включил в детской свет. И фонарь за окном будто потух. Хотя на самом деле продолжал гореть. А папа сказал: «Встречаемся за завтраком через пять минут! У меня сюрприз!»
И я стала быстро одеваться. И Инна тоже. И мы забежали на кухню раньше, чем прошло пять минут. Наверное, через две минуты. Или через три. Папа и мама уже сидели за столом. А на столе стояла манная каша с брусничным вареньем.
Я ужасно люблю манную кашу. Тем более, с вареньем. Но манная каша была не очень похожа на сюрприз. А больше ничего на столе не было, что было бы похоже на сюрприз.
( Read more...Collapse )
|
June 9th, 2017
11:28 am - Шуваловское кладбище: любовь к отеческим гробам
Мне было лет семь. Александр Городницкий пел из телевизора: «Спит в донском монастыре русское дворянство. Дремлют, шуму вопреки, и близки, и далеки от грачиных криков, камергеры-старики, кавалеры-моряки и поэт Языков».
А потом песня заканчивалась, и бард извинялся: «Я, когда писал песню, думал, что Языков похоронен в Донском монастыре. А на самом деле он похоронен на Новодевичьем кладбище. Но песня-то уже написана!»
Мама делала какие-то пометки в своем блокноте. И убирала его в поглубже в секретер.
Потом – проходило время, и я, оказавшись на Новодевичьем, вспоминала ту передачу и ту песню. Мама изучала план кладбища, спрашивала работников, где тут Языков, кто-то вызывался нас проводить. Языков никак не находился. Зато находились Гоголь, Дунаевский, Вертинский и свежепохороненный Катаев. Иван Козловский и Агния Барто. Лебедев-Кумач и Зоя Космодемьянская. На каменной шее Зои был завязан настоящий алый пионерский галстук. Мне было о чем подумать.
Мы жили в Полярном. В маленьком городе за Полярным кругом. Подводные лодки, северное сияние да кулинария «Ягодка» на полпути в школу – вот и все достопримечательности.
Оказавшись в Москве, я хотела побывать в зоопарке, детском театре кукол и на Красной площади. Но наступало новое утро и я обнаруживала себя с мамой на Ваганьковском. У могилы Высоцкого, где толпились поклонники артиста и кто-то пел, терзая струны гитары, «Где твои 17 лет». У Есенина, где убирала какая-то немолодая женщина, и рассказывала, что она то ли внучатая племянница, то ли праправнучка. Читала стихи – почти не заглядывая в пухлый томик Есенина и угощала всех конфетами.
Вечером мама говорила: «У нас в Москве два дня остается!» И выносила вердикт: «Завтра в Новодевичий!»
«Мы там были вчера!» - выдыхала я.
«Были на Новодевичьем кладбище. А едем – в монастырь!»
А потом поезд стучал колесами, увозя нас все дальше и дальше от Москвы. И мама кому-то в купе рассказывала про памятник Высоцкому. И что Марина Влади расстроилась: «наглая позолоченная статуя», а всем остальным понравилось. И оказывалось, что наши попутчики – тоже только что с Ваганьковского. И я залезала на верхнюю полку и слушала, слушала, слушала взрослые разговоры – пока не засыпала. О том, почему Высоцкий голый, и что это значит. Что он – то есть памятник – как будто вырастает из-под земли. Что он опутан саваном – и может, это завистники, а может, цензура, сквозь которую он прорывался.
Не было в моем детстве кукольного театра. Да и просто детского театра не было. Но не было и ничего большего, чем те поездки. После которых в голове крутились незнакомые имена, и становились знакомыми – Зинаида Райх, Светлана Аллилуева, Козловский, Золотухин (ему памятник Высоцкому понравилось, хоть он и переживал: «Интересно, позеленеет или нет?»)
( Переходим к экскурсии по Шуваловскому кладбищу такиCollapse )
|
May 31st, 2017
03:13 pm - 28 мая: Встреча маминых одноклассников
Когда мама училась в школе, она жила в Полярном. Это маленький город на Севере, там все время холодно, и в июне еще идет снег, а в сентябре он уже опять идет. И деревья там маленькие, карликовые, мы проходили их по окружающему миру. И там полгода ночь, а потом полгода день, и солнце не прячется, а светит даже по ночам.
И когда мама была девочкой, и училась в школе, у неё были одноклассники и учительница, Маргарита Георгиевна. А потом мама выросла, и её одноклассники тоже выросли, и даже учительница стала еще взрослее, а они все равно все дружат. И с тех пор, как мы переехали в новую квартиру, мы все время думали, когда уже звать маминых одноклассников на новоселье, но папа сказал: «Только после ремонта в ванной!»
И вот когда ремонт закончился, то оказалось, что у нас нет шкафа в коридоре, а теперь шкаф завелся тоже, и папа сказал, что уже можно! И тут еще оказалось, что мамин одноклассник, который живет в Полярном и командует подводной лодкой, приехал в Петербург. И все точно решили встречаться!
И с самого утра мама говорила папе, что надо делать: стол выставить на середину комнаты, купить абрикосы и помидоры, порезать огурцы в салат и все такое. А мы с Гошей маме не очень сильно помогали, мы только помогали тем, что не мешали, и не разбрасывали в детской игрушки. А когда все было готово, то сначала пришли Катя с Димой, и с ними маленький Миша. Это мамины одноклассники так договорились хитро, что пошли и поженились. И у них родился Миша. И я сразу подумала, кто в нашем классе так поженится. А еще пришла Оля. А когда все переоделись в тельняшки, то пришли Алка со Светой. Света вообще приехала из Москвы. А Оля прямо из Турции, с чемоданом. И когда все были готовы, то в дверь позвонил сам Капитан. И все выстроились как матросы, а потом стали обнимать сильно этого Капитана, потому что его многие не видели с самой школы!
А Капитан был такой загорелый, как будто бы он с Олей был в Турции на пляже. Или как будто бы он капитан из мультика, который стоит на Капитанском мостике под Солнцем. А на самом деле он же Капитан подводный, там Солнца нет! И тогда оказалось, что он так катался на лыжах весной, что загорел! И он был вообще без Капитанской одежды – в обычных джинсах и футболке с якорем! А Гоша сразу сказал, что у него на трусах есть такой же якорь!
А маленький Миша сразу пошел к нам в детскую проверять игрушки. Потому что пока мы его не видели два месяца, он уже научился ходить! И теперь может сам везде ходить!
А у взрослых было вино, а у детей сок! И Капитан читал стихи, а еще все вместе громко кричали «Урааааааа!» А Мишенька хотел проверить, что лежит в ящике, и проверил – там лежали книжки, мои и папины монеты, которые мы коллекционируем, и еще шкатулка. И Мишин папа сказал моему папе: «Максим, заклеивай шкафы скотчем!» Но пока папа ходил за скотчем, Миша эту шкатулку открыл.
( Что там было дальшеCollapse )
|
May 19th, 2017
12:43 am - Гранд плие
Конец мая - и я на клеточном уровне снова заканчиваю школу. И чувство - куча билетов, надо что-то учить, коленки дрожат, мозг кипит, впереди что-то, а что - неясно, хочется плакать и смеяться одновременно, и хочется сходить с пацанами в сопки, но...
"Ирка, ты сегодня с нами?"
Я почти что кивнула. Потому что знала - оно бывает однажды только, это ускользающее детство. Завтра его не будет.
"Мы с ночевкой".
Мой кивок замер на полдороги. Я задумалась: "Спрошу у родителей!" И тут же поняла - нечего тут спрашивать. Не потому, что не пустят. Может, и пустят (правда, папа будет сидеть в соседней палатке, а может, и маму с собой прихватят) - а просто ни к чему. Пить. Петь. Обниматься. Все дела. Сопки, опять же. Это не Витязево под Анапой, это Гольфстрим.
Я покачала головой.
"Нет".
Ромка долго не думал. Уже в понедельник он шел из школы с девчонкой из 10 класса. С хорошенькой девчонкой из 10 класса. Я знала - он позвал её в сопки через пять минут после того, как я покачала головой. Ну ладно, через десять.
Мир не рухнул, еще чего. Я все знала про мир тогда. И что он не прост, и что не по пути, и блаблабла. И у меня хватало сил и ума на то, чтобы улыбаться и острить. И учить билеты. И все такое. В конце концов, прошла всего неделя с тех пор, как я выписалась из больницы. И три недели после второй операции на колене. И колено, наконец, гнулось как надо.
Нет, мир не рухнул.
...А вечером мама принесла с работы огромный пирог. Украшенный сверху какими-то цветами. И сказала: "Завтра у тебя именины, приглашай гостей!"
Точно помню, был Славка. Но Славка был бы и без всякого пирога - он ежевечерне списывал у меня физику и английский. Девчонки были - Ольга и Ольга. Парамон был наверняка. Тарантул наверное. Пили? Не помню. Скорей всего.
Славка резал торт и деловито уточнял: "Это не День Рождения, да? У тебя же в сентябре? Тогда что это?"
"Именины, Славка, именины", - улыбалась я. Я первый раз отмечала эти самые именины, и я знала о них немногим больше, чем Славка. "День моего святого. Святой. Ирины".
"Ааааааааа, - протянул Славка. - Ясно", - было ясно, что ему ни шиша неясно, ну и не важно. Зато был пирог, батарея ликеров на окне - учебный год заканчивался и вполне можно было с батареей заканчивать тоже.
Пирог был огромный - его специально для меня испекла тётя Саша, повариха в школе, где работала мама. Он долго не кончался - несмотря на аппетиты растущих организмов. Но потом все-таки закончился. И вечер закончился тоже. Мы отлично посидели.
И наутро дышать стало как-то легче. С этим Ромкой, с хорошенькой десятиклассницей, с Колькой, что сказал, что я все выдумала (все, совсем все), легче стало даже с экзаменами. Информатик сказал, что мне достаточно будет написать какой-то реферат. И географичка его поддержала. А мама пообещала подстраховать с сочинением. И через три недели тяжеленькая медаль лежала у меня на ладони. И было понятно - а жизнь-то наладилась. Наладилась - и катится, катится, катится...
... Катится по своим рельсам. И я улыбаюсь ей. И снова вспоминаю ту весну. Те первые именины. И снова отмечаю именины. С иконы смотрит на меня святая Ирина. Дети поют песни. Муж дарит не цветы - набор суши. А я сливаю фото из фотоаппарата и улыбаюсь: какая дочка растет! Какая умница. И ведь - время не остановить. Придет и её весна.
"Яся, пойдешь с нами в сопки?"
Хотя... какие сопки! Просто "в поход"!
"Яся, пойдешь с нами в поход?"
И она задумается. И почти кивнет. А потом поймет - можно спросить родителей. Но ведь в соседней палатке расположится папа. А может и папа с мамой. И может, ну его? Не стоит? Пить. Петь. Обниматься. Все дела.
А пока Яся тянет носок. Деми плие. Гранд-плие. Гранд батман. Умница дочка. Горжусь тобой. Лучший подарок мне на именины.
*Нет, ну не сопки же постить, в конце концов.
|
January 11th, 2017
01:39 am - Катя
Катина мама была красотка. Волосы – черная смоль, зеленые глаза, точеная фигура, стать, осанка – в ней было все. Красотка!
Я бы не удивилась, увидев Катину маму в каком-то фильме, хоть даже французском, на сцене столичного театра, или – самое меньшее – ведущей новогоднего концерта в главном ДК полуострова.
Но Катина мама привычно отстукивала каблуками лишь ей понятную мелодию в сторону детской областной (весь город смотрел ей вслед), приближалась к больнице, распахивала дверь (Мурманск оставался за спиной, радиус поражения сужался, вслед Катиной маме теперь смотрели только медбратья соседних отделений), лифт открывался на нашем этаже, и…
…и в этот момент Катина мама будто теряла все свои чары. Рррраз! – карета превращалась в тыкву, а главная красотка Мурманска становилась просто мамой. Мамой Кати. И осанка менялась. И стук каблуков становился более приглушенным, что ли. И взгляд. И постовая медсестра привычно кивала Катиной маме, а та, замедлив шаг, нарочито-аккуратно открывала дверь нашей палаты, говорила: «Здравствуйте, девочки!» и пододвигала свободный стул к Катиной кровати. Чтоб, опустошив сумку (и наполнив Катину тумбочку), через полчаса слететь с этого стула, так же аккуратно закрыть за собой дверь и выпорхнуть из больницы – навстречу миру.
Ту зиму и весну я провела на подоконнике детской областной. И видела эту перемену каждый раз. И знала, что ей причина.
( Что там было дальшеCollapse )
|
January 10th, 2017
07:14 pm - Черная икра
На новогоднем столе у нас была черная икра. Я могу рассказать отдельную историю про это - но если коротко, то завидовать тут нечему (смайл). Лучше читайте свежую историю из книги #Полярный, "Черная икра"
***
В магазинах было тухло.
Все по талонам – масло, сахар, яйца, колбаса, мясо. А остального просто нет. Пустые полки, а на них – пирамиды из зеленого грузинского чая, кофейного напитка «Колос», перловки и морской капусты. Правда, было молоко, был хлеб, была картошка, лук, морковь. Было печенье и томатный сок. Жить можно было.
Жить можно было. Военных спасал паёк. У родителей пайка не было, но мама покупала в школьной столовой яблоки. А еще – без талонов – яйца и сахар, и потому я через день пекла шарлотки. То маме на работу, то своим одноклассникам, зашедшим в гости. А папа…
…Зря, что ли, папа получал премии за рационализаторские предложения?
Папа выращивал на окне огурцы – и когда они отказывались самоопыляться, сам их и опылял. Выращивал укроп – и во тьме полярной ночи эти чахлые ростки были символом жизни, смотришь на них и понимаешь – однажды снег растает. А еще папа метал черную икру.
Да-да! До сих пор помню журнал «Наука и жизнь», где папа подглядел рецепт. Сначала журнал долго валялся на полу в туалете – даже я разобралась в схеме и алгоритме метания икры. А потом…
…потом «Наука и жизнь» была реабилитирована и переехала на кухонный стол. В субботу папа, сверяясь со схемами, что-то мастерил-изобретал в коридоре, а в воскресенье позвал нас с сестрой в ванную, где был плацдарм для эксперимента.
В ванной царило настоящее волшебство! Бывшая люминесцентная лампа была пуста от внутренностей и стояла под углом – с одной стороны полагалось капать из шприца молочным раствором желатина, с другой стороны в миску, как с горки скатывались уже застывшие капельки белой икры. Сделаешь капельку больше – больше будет икринка. Папа стоял рядом и забраковывал крупную икру: черная икра – это не красная, она должна быть мелкой! Сначала казалось, что мы факиры, и все, что происходит – сплошная «крибле-крабле-бумс!», но через пять минут монотонное капанье порядком надоело. Через десять - из ванной захотелось сбежать. А в миске тем временем было едва прикрыто дно.
Папа остался с желатином один на один. Прошел час – я вернулась. Еще через полчаса меня сменила Инна. Чтобы раствор желатина не застывал, папа держал его в теплой воде.
Я не знаю, сколько точно длилось то метание икры. Потом папа делал икру не раз, и каждый раз на это отводился целый выходной день. Я смотрела на бело-голубую икру в миске и морщилась: что за ерунда, и главное – было бы ради чего! Карандаши не поточены, мама просит прибить к её сапогу набойку, а нам с Инной хочется сходить на горку всей семьей, а тут икра!
…После первого этапа наступал второй – окрашивание белой икры в черный цвет. Красилась икра крепким раствором черного чая.
А дальше – дальше самое аппетитное: мама чистила на газете жирную селедку, папа рубил селёдку острым ножом в фарш, я бежала в магазин за самым свежим белым хлебом.
Что это были за бутерброды! – я каждый раз чувствовала себя дочкой Рокфеллера и самой счастливой девочкой на свете одновременно, когда снова и снова дегустировала лучшую на свете черную икру или видела глаза гостей, которым папа выносил огромную тарелку с бутербродами.
***
Настоящую черную икру я ела всего несколько раз в жизни. Один раз бутерброд с черной икрой достался мне в честь окончания смены в лагере «Алые паруса» - помню, как Вовка из нашего отряда отказывался есть «черный бутер», но я не Вовка! Я уже знала этот нежно-солоноватый вкус: бабушка иногда покупала икру на таганрогском рынке и тогда угощала нас, внуков. Пару раз черная икра оказывалась на новогоднем столе, когда я стала взрослой. Но…
…Но ни одна черная икра не сравнится с той, папиной. Я закрываю глаза и вижу, как за окном вьюжит полярная ночь, как в углу кухни отдыхает пустая люминесцентная лампа, на подоконнике лежит початая пачка желатина, а папа, намазав нам с Инной по огромному бутерброду на завтрак, собирается на работу. До автобуса остаются считанные минуты, и мама уже стоит в коридоре в пальто и высокой шапке, чуть нервничая, а папа, укладывая в дипломат литровую банку черной икры, батон, пачку масла и пучок только что срезанного укропа, улыбается как мальчишка.
И я запиваю горячим сладким чаем бутерброд и мечтаю, чтобы этот день скорее закончился. Чтобы папа скорее пришел с работы и рассказал, как опьяняюще пахло в приемной директора, где он накрыл стол и позвал коллег «на бутербродик с икрой». И как бухгалтерша спросила: «Юрий Федорович, а можно еще один?» И папа сказал: «Ну о чем речь! Хоть два! У меня тут еще полбанки!»
А потом, допив чай, мы с Инной выбегаем из дома в сумерки, и около самой остановки догоняем родителей – в одной руке у папы дипломат, а с другой стороны за него держится мама, и ветер такой, что выбивает слезу, но счастье! – в этот самый момент к остановке подъезжает сначала наш с сестрой автобус, «семнадцатый», а сзади него распахивает двери родительский -«двадцать третий».
И мы совсем вскользь улыбаемся друг другу на прощанье, расставаясь до вечера. И между нами целый день. И тайна.
|
January 5th, 2017
04:16 pm - Под куполом
Мне было десять. А сестре пять. Приближался Новый год. С каждой минутой приближался. И с каждой минутой становилось яснее ясного, что ничего не исправить.
Я пыжусь вспомнить, что там такое случилось, но нет – никак. Не помню. Не помню, что я натворила в тот раз: может, мама встретила на улице учительницу из музыкалки, и та рассказала такое, что ни одной маме бы не понравилось, а тем более, моей. А может, я сама что-то сказала-ответила невпопад, и теперь у меня диагноз «опять грубила родителям», и теперь праздник испорчен и ничего не исправить.
Восемь вечера. Девять. Десять. Другие поссорившиеся люди давным-давно помирились и сели провожать старый год. Но только не мы.
В темном и пыльном нутре пианино лежали два сладких подарка: один мой, из школы, второй Иннин, из садика. И можно было бы заесть печаль, но было так грустно, что не хотелось даже конфет. Тем более конфет.
На кухне папа жарил картошку-фри – и дома пахло так, будто ничего не случилось, и праздник будет. Но стоило отойти от кухни, становилось ясно: картошка-фри – это отвлекающий маневр. И только. Ничего не исправить. Ничего. Сколько раз мы всей семьей заскакивали в последний вагон, успевали поцеловать друг друга, позвать гостей, успеть на автобус во Вьюжный и не забыть при этом родительские паспорта, чтобы нас не высадили на КПП… Сколько раз! Но теперь надежда таяла с каждой минутой – мама лежала в своей комнате, укрывшись пледом, листала то ли книгу, то ли журнал и делала вид, что слышать не слышала ни про какой Новый год. Папа жарил картошку и пил болгарский персиковый сок прямо из горла зеленой бутылки. Инна слонялась между кухней и родительской спальней как посол мира, но тщетно.
( Read more...Collapse )
|
January 4th, 2017
04:00 pm - Линейка
Тогда я училась в первом классе и сидела за партой с Наташей Ф. Не совру, если скажу, что Наташа казалась мне довольно опасной штучкой. Ну то есть я отчетливо понимала, что с ней не надо быть нараспашку. Что она непростая, эта Наташа.
Сейчас мне кажется, что я привираю. Что такое знание-понимание людей появляется позже, лет, может, в 10, а до этого времени (если ты, конечно, не живешь в детском доме или на вокзале), идеально работает алгоритм «Как тебя зовут? Давай дружить!»
Но нет! – я помню Ульку, которая жила в нашем дворе – она мне совершенно точно казалась опасной, Таньку, сестру-двойняшку Светки - от неё можно было ждать чего угодно, и вот, Наташа. Потом, классе в 7, у Наташи появится прозвище Лиса, которое сохраняется до сих пор. А я ту лисью сущность чувствовала с самого начала.
У Наташи Ф. была отличная линейка – 30 см. Главное в ней было, что это была линейка-переливашка. У меня такой не было. Я знала, что такие линейки продаются в Союзпечати. Стоила она 60 копеек. 60 копеек – это было много – чтобы взять с полки и пойти её себе купить. Ну то есть купить было можно, но потом пришлось бы объяснять родителям эту покупку. Мой лимит на карманные расходы тогда составлял 15-20 копеек. И, конечно, можно было попросить у мамы линейку, но я знала, что она ответит. Я тогда уже начала собирать календарики, и мама не жалела денег на переливные календарики для коллекции, и линейка в этом ключе было too much. Ну, короче – я прекрасно обходилась без переливающейся линейки. Но Наташина линейка меня пленила и на переменках я с ней играла. Там были нарисованы сценки из «Ну, погоди!» - Заяц-Волк, Заяц-Волк, Заяц-Волка. И логично, что однажды, увлекшись переливаниями и испытывая градус гибкости линейки…
…я её сломала. Странно, что не раньше.
И в этот момент у меня начала работать голова. Я даже обрадовалась: о! теперь я куплю Наташе новую линейку, а эти два обломка будут мои, причем один из них – практически полноценная переливающаяся 15 см линейка.
Это была пятница или суббота. Я сказала Наташе, что в понедельник принесу ей новую линейку.
Вечером этого дня я ходила по дому задумчивая, готовилась к разговору с родителями. Ничего в нем особенно страшного не было, но вот эти дурацкие вопросы: «А зачем ты брала чужую вещь, если знала, что она легко ломается?» меня заранее раздражали. И я придумывала на них ответы. А еще я была сама расстроена.
И тут зазвенел телефон.
Трубку поднял папа: «Да. Алло. Да, Ирин папа. Наташа? Здравствуй, Наташа. Линейка? Переливающаяся? Да, Наташа. Я понял. Будет у тебя линейка!»
Я убежала в детскую и, закрывшись, разрыдалась. А папа даже ничего не сказал. Как будто забыл. А утром мы пошли с ним гулять и купили в Союзпечати точно такую же линейку. И не было никаких разговоров и нотаций. И в понедельник я отнесла линейку в школу и отдала Наташе. Молча. А она так же молча её взяла. И не протянула мне две половинки Зайца-Волка.
После урока я сказала Наташе: «Давай мне сломанную линейку!»
А Наташа сказала: «Не отдам!»
А я сказала: «Отдай! Я тебе принесла новую, значит, сломанная – моя!»
А Наташа сказала: «Ничего не твоя! Она моя, а ты её сломала и вместо неё принесла новую!»
И не отдала мне ту линейку.
***
А вот и вся история.
Потом-потом, когда я выросла, то Т.В. меня убедила: «Справедливости не существует». Мне было 30, мне было больно, но тогда я в это поверила.
«Справедливости не существует, - говорит мне сестра сегодня, - но есть доброе сердце».
Вот та история стала для меня камертоном несправедливости. Историей про то, как можно не вернуть другому того, что ему полагается, истолковав это «полагается» иначе. Как можно присвоить себе чужое, как бы пройдя по краю воровства: «Это не воровство, это такое толкование». Как можно не выполнять договоренности – сейчас я взрослая и понимаю, почему Наташа позвонила нам: у неё не было опыта веры человеку, она мерила по себе. А у меня не было опыта неверия, и то недоверие и телефонный звонок - «контрольный выстрел» ранили меня, если честно, сильнее чем не отданные мне обломки линейки.
Справедливости не существует. Но я остро верю в то, что есть доброе сердце. И какие-то вселенские весы. Просто вспомнилось детство, а мы все оттуда - потому и без заключительных абзацев все понятно.
|
September 5th, 2016
12:02 am - День, когда мои дети надели футболки от тораджи, а мы с Максимом поцеловались под Поцелуевым мостом
Привет! Меня зовут Ира Форд, я писатель, журналист и начинающий сценарист.
Я живу в Петербурге, у меня есть муж Максим, дочь Ярослава и сын Георгий. Мои предыдущие ОМД можно увидеть здесь: зимние Таиланд и Камбоджа с детьми, мои рабочие дни в качестве экскурсовода на теплоходах, Гошины Дни Рождения – 2 и 4 года.
А сегодня будет 1 сентября 2016 года, день, когда мои дети примерили футболки от тораджи (ох, что этот народ делает со своими усопшими! – но об этом позже), когда в Петербурге стало больше на одну новенькую Марусечку, когда мы с мужем впервые поцеловались под Поцелуевым мостом, когда я вспомнила подлодку «Курск», когда открылась школа, в которой есть даже 1 «Н».
Добро пожаловать под кат, там 68 фото и 2 видео!
( Длинный счастливый деньCollapse )
|
July 23rd, 2016
01:00 am - Атаманка / Тарантул
*Иллюстрации Катерина Стенюшкина
Атаманка. Смешное слово. Смешное странное слово. Пахнет летом, бабушкиным домом, каникулами, каким-то странным атаманом. На атаманке спал, как полагается, атаман - дядя Федя. Папа моей двоюродной сестры Вики. Огромный, около двух метров, с волосатым животом, за завтраком он легко съедал десяток яиц и шел на службу, в милицию.
На атаманку дядя Федя полностью не помещался – или сгибал ноги в коленях, и тогда его колени возвышались, как два Эвереста, или вытянутые ноги перекрывали выход из гостиной, - и, если ты хотел выйти из дома, нужно было исхитриться – пролезть под ногами-шлагбаумами по пластунски – так, чтобы не задеть и не разбудить дядьФедю. «Сам-то со смены, - строго говорила нам, малькам, бабушка, - хлудину возьмет, мало не покажется».
А потом Викина мама, тётьЛариса, развелась с дядей Федей. Атаманка лишилась своего атамана. Иногда, не часто, мы встречали его на вокзале, где он дежурил в милицейской форме. Семи яиц на завтрак хватало всей семье. Перед сном я тихо мечтала, чтобы атаманкой выбрали меня (ну раз есть атаманы, то должны же быть и атаманки), и чтобы мне досталась атаманка, но… Но предлагать свою кандидатуру на роль атаманки мне не хватало духу. И атаманка пустовала.
На атаманке сидели, когда смотрели телевизор; на ней играли в карты; облоктившись о неё, чистили яблоки на компот и сушку. И еще – на ней никто никогда не спал. Если только бабушка, вздремнувшая случайно, под телевизор. Или нагрянувшие издалека гости.
Я не помню, как приехал Серёга. Не помню его поезда или автобуса, ничего такого. Вместо этого в моей памяти – залитый солнечным светом (таким, что никуда от него не деться) кирпичный дом. Солнце прожигает шторы, с каждой минутой гоня прочь ночную прохладу – и хочется босиком выйти во двор, чтобы съесть пока еще не горячее яблоко с ветки, и пить хочется тоже, но сначала – в туалет. И вдруг – вдруг я замечаю, что атаманка не пуста – на ней лежит Тарантул, потягиваясь сонно, улыбаясь, и…
…и будто летишь с горы - так, что только в ушах свистит. Я тут же вспомнила, что Тарантул приехал вчера, и мы обещали маме порвать все яблоки и абрикосы, что еще остались на деревьях – и только потом бежать на пляж, и что мы все проспали – ту утреннюю прохладу, по которой яблоки и абрикосы рвать в радость, и сами виноваты. Внутри, под майкой, вдруг стало жарко-жарко, так, будто там тоже светило солнце – ровно такое же, что прорывалось сквозь ставни, а то и сильнее, и…
… «Сдавайся!» - я прыгнула в сторону атаманки, ухватившись за край серегиного одеяла, чтобы его стащить. Серёга хрипло расхохотался: «Еще чего!» С кухни закричала мама: «Ира! Подойди!»
Спустя пять минут на сковороде шкворчало масло, Серёга в плавках профланировал под окном кухни в сторону конца двора, где притаился туалет, мама полушепотом передавала мне ценный опыт: «Нельзя по утрам стягивать одеяло с мальчиков! Нельзя! У них физиология!»
«Какая физиология?» - не понимала я.
«Ну, какая! Обычная физиология! Сереже может быть неудобно, тебе может быть неудобно, так устроено!»
Так устроено. Ну и ладно.
( Read more...Collapse )
|
July 8th, 2016
04:21 pm - Путь домой
Вообще-то мы с мамой и сестрой всегда возвращались на Север с летних каникул поездом "Новороссийск – Мурманск". Трое суток в пути, мягкая адаптация от бескрайних полей и степей к тундре, 20 коробок с вареньем, фруктами и заготовками, которыми было заставлено наше купе и парочка соседних, большие станции с горячей картошкой и полустанки с торговками семечками, вся это дорожная романтика – от "Эрудита" до "Морского боя". Окажись я сейчас в том купе… Эх! – я бы разгулялась: пила бы чай литрами, спорила бы с попутчиками, проехали мы Бологое или еще нет, спала бы на второй полке сладким сном под перестук колес и мечтала бы, чтоб дорога не заканчивалась. Чтобы Северный Полярный круг не приближался с каждой минутой – потому что и без него хорошо.
В тот, единственный раз, мы почему-то возвращались самолетом. Ростов – Мурманск, с посадкой в Питере. Мне было лет десять. Я вспомнила об этом сейчас. Потому что под Иркутском при тушении лесных пожаров потерпел крушение Ил-76 МЧС России. Тот самый борт, который 2 ноября доставил тела первых 168 жертв теракта в Египте. Того самого теракта, вспоминая о котором, я перестаю дышать. Мы с мужем вернулись к детям из Египта парой дней раньше. Моя жизнь после того теракта стала иной. Будто полученной в подарок.
Кликнете по ссылке, дочитаете до конца историю.
|
|
|
